Но Ушаков сам едва мог скрыть охватившее его волнение. Все, что было пережито дурного и печального, все это не потонуло, не исчезло, а как будто усилило его счастье. Ушаков принес зантиотам освобождение, и зантиоты вызывали в нем чувство живейшей симпатии. Ему хотелось говорить с ними, спросить их о многом, но он не мог этого сделать, так как знал всего десятка три слов на их языке.
«А не все ли равно, – думал он, – мы и так понимаем друг друга. Наше общее торжество непритворно, и я вижу в моих служителях истинное веселье. Им не кажется горьким, что они дают другим больше… да, может быть, больше, чем имеют сами. Сколь радостно быть вестником счастья, а не страдания! И как жаль, что нет со мной Петра Андреича… Петра Андреича и Лизы. Они ликовали бы вместе со всеми».
Улица, на которую ступил адмирал, легла перед ним, как радуга, вся застланная разноцветными коврами, полная солнца и уходящей ввысь синевы. Из окон домов свешивались яркие полосатые ткани. Они вились в воздухе, окутывали колонны портиков, плескались над головами людей, цепляясь порой за длинные шесты с андреевскими флагами. Словно пестрая метель, летели цветы с крыш и балконов. За ними следовали горсти конфет в пышных обертках, похожие на стайки стрекоз.
Метакса, Балашов и командиры всех кораблей эскадры шли за адмиралом. Люди, которые не могли протиснуться к нему, целовали и обнимали сопровождавших его офицеров, матросов и солдат.
Смущенный и размягченный всеобщей радостью и любовью, Метакса смеялся, шутил и в свою очередь обнимал зантиотов, особенно стариков и старух. Он говорил им такие комплименты, что старые женщины расцветали, как засыхающие ветви, которые поставили в воду.
К Павлу Очкину, который шел во главе группы канониров флагманского корабля, приблизились невысокий бородатый человек с большим кинжалом за поясом и пожилая женщина, до глаз укутанная в черную шаль. Человек с кинжалом что-то сказал и крепко обнял Павла, а женщина наклонилась и поцеловала медную бляху с изображением русского государственного герба на сумке капрала.
Павел растерянно поглядел на нее и поспешно сказал:
– Ничего, мать, ничего. Все будет хорошо.
Не зная, как дальше вести себя, он поправил спустившийся с ее плеча конец шали.
Женщина улыбнулась. Ее черные глаза нежно и грустно смотрели в лицо русского моряка. Она произнесла несколько слов, и голос ее поразил капрала своей молодостью.
Павел вспомнил, как ему всегда хотелось выйти в люди, приобрести состояние, а вместе с ним уважение и почет. И вот перед ним сейчас действительно снимали шапки, но не потому, что он был богат или знатен, а потому, что он, простой моряк, принес этим людям освобождение от ига завоевателей.
Кругом шумела толпа. Откуда-то появились девушки с корзинами винограда, яблок и апельсинов. Сновали подростки с лотками, на которых стояли кувшины с вином, лежали куски жареного мяса и лепешки. Слышалось пение, звон струнных инструментов. Кланяясь, девушки и подростки жестами просили Павла и канониров не отказываться от скромного угощения.
Капитан Сарандинаки, восторженно озирая толпу, то и дело подталкивая локтем Шостака, объяснял капитан-лейтенанту:
– Венецианцы спасли их от турок. Этот народ не был рабом. Он иной, он не похож на тех, что были под пятою султанов.
Красивая девушка с охапкой цветов в руках протолкалась к офицерам. Судя по костюму, девушка принадлежала к среднему сословию. Ее лица не закрывала маска. Улыбаясь, девушка протянула цветы капитану Сарандинаки.
Шостак с восхищением смотрел на нее, пока его внимание не привлекла новая сцена.
Коренастый человек с длинными густыми волосами, спадавшими на плечи, тот самый, который вчера вечером перенес Шостака на себе на берег, и худощавый юноша, державший на длинном шесте андреевский флаг, пробрались через толпу и решительно встали перед адмиралом.
– Чего ты хочешь, Никос Алеку? – спросил граф Макри.
Алеку заранее приготовил целую речь, но как только очутился лицом к лицу с человеком, о котором думал столько дней и ночей, то в смущении позабыл почти все, что хотел сказать. Он видел в серых глазах адмирала улыбку, призыв, поощрение. Они как бы говорили ему: «Что же ты, Никос Алеку, молчишь? Говори, я готов тебя слушать».
– Я хотел сказать тебе спасибо, – проговорил Никос Алеку, не обращая внимания на знаки Макри. – Ты хорошо сделал, что пришел так скоро. Иначе нам было бы плохо.
Адмирал дружелюбно положил руку на плечо зантиоту, но тот снял ее с плеча и, поцеловав, уступил место сыну.
– Он тоже благодарит тебя, – горячо произнес Алеку, обращаясь к адмиралу и показывая на Георгия. – Ты ведь не знаешь, что вывел его из тюрьмы. Вывел и не знаешь… Так вот бывает на свете.
– Я рад за тебя, Никос Алеку, – вдруг ответил адмирал, к общему восторгу, по-гречески, медленно и тщательно выговаривая слова. За время похода он при помощи Метаксы немного освоился с греческим языком.
– Ты знаешь по-нашему? – изумился Алеку.
И, пропустив Ушакова дальше, убежденно сказал толпе:
– Я говорю, что русские теперь останутся с нами. Иначе зачем бы их адмирал стал учить наши слова?
