Поразмыслив в тишине Альтейнской башни над предложением Люэйна, Сетвир понял, что иного выхода нет. Придется отправлять Дакара в Алестрон с поручением проникнуть в арсенал и проверить, не хранится ли там вновь изобретенный и тайно изготовленный дымный порох. Весть о новом путешествии достигла Безумного Пророка на палубе «Черного дракона», где он и пребывал в своей обычной позе — перегнувшись через перила. Морская болезнь сделала его почти таким же бесчувственным, как деревянная мачта, однако сил выругаться у него все-таки хватило. Они смеются над ним, что ли? Мало ему общества Аритона, так теперь еще тащись в Алестрон!
У тейр-Бридиона — тамошнего правителя — был гадючий нрав, у трех его младших братьев — тоже. Их недоверие к пришельцам из других мест и чрезвычайная подозрительность не знали себе равных. Явиться к ним с намерением проникнуть в арсенал мог только отъявленный глупец. Но даже если бы такой глупец и отыскался, еще у самого первого замка его тело превратилось бы в кусок ноздреватого сыра, проткнутое мечами и шпагами.
Дакар глотнул воздух и болезненно поморщился: живот опять начало крутить. Он искренне пожелал хранителю Альтейна покрыться сыпью, какая бывает после близкого общения с определенными женщинами. Пожелание (увы!) было неосуществимым: женщины давно перестали интересовать Сетвира. Дакар побрюзжал и по этому поводу. И вдруг его осенило. Если поднапрячься, узел всех несчастий удастся разрубить одним ударом.
Безумный Пророк откашлялся и усмехнулся, спрятав в бороде крокодилью улыбку.
— Превосходно, — прошептал он, доверительно обращаясь к клочьям пены за бортом «Черного дракона». В своем истовом служении Содружество обросло паутиной нелепостей и предрассудков. Будет совсем недурно, если из-за этого Повелитель Теней потерпит неудачу. Если братья Бридионы превратят Фаленита в мясной фарш, Асандир может винить в этом кого угодно, только не Дакара. А у Аритона, как известно, обостренная совесть — проклятие его династии. Карты и навигационные инструменты, присланные Сетвиром, заставили принца чувствовать себя обязанным. Ради этого он оставит свои замыслы и послушно включится в поручение Содружества.
Замышляя какие-нибудь пакости, Дакар всегда напевал. Он не обладал ни голосом, ни слухом, а нескончаемые приступы морской болезни сделали его голос хриплым и скрипучим. Но Безумному Пророку и не требовались слушатели. Он пел для себя, монотонно бормоча скабрезные куплеты, которых знал великое множество. Коку эти звуки напомнили разгрузку баржи со щебнем. Не выдержав, он кликнул юнгу и велел тому обстреливать Дакара горохом, пока не уберется с палубы.
Берегов по-прежнему не было видно. «Черный дракон» держал курс на Фэрси. Аритона все так же держали на палубе прикованным к перилам кормы. Кок наотрез отказался кормить его с ложки, и капитан Диркен неохотно позволила пленнику есть самостоятельно. Для этого веревки заменили ножными кандалами. У кого-то другого наверняка взыграла бы уязвленная гордость, но Аритон как ни в чем не бывало сохранял привычное чувство юмора. Его терпение не казалось вынужденным или наигранным, хотя успехи Диркен в постижении искусства дальнего мореплавания могли вызывать только раздражение.
Когда на море был штиль, Аритон делал копии навигационных карт, присланных ему Сетвиром. Свободные от вахты матросы подтрунивали над Фаленитом, но чаще смотрели, как он работает. Каждый раз ворчливый и неуклюжий корабельный эконом приносил ему угольные палочки, перья и разноцветные чернила. На все вопросы Аритон отвечал приветливо и дружелюбно. Такая любезность казалась Дакару весьма и весьма подозрительной.
— Можете мне верить: Аритон явно что-то замышляет, — твердил он каждому, кого удавалось заполучить в слушатели.
Как-то Безумный Пророк решился вновь заговорить об этом с Диркен. Капитан слушала его и молча ковыряла в зубах тонкой костяной палочкой. Дакар так и не понял: верит она ему или нет. Диркен предпочитала доверять лишь самой себе и всегда помнила, что вокруг полно любопытных глаз и ушей.
Аритон был постоянной темой матросских разговоров в носовом кубрике. Матросы не уставали спорить о том, придет ли корабль в Фэрси, бились об заклад и без конца меняли суммы ставок. Аритона это не волновало. Только однажды он проявил слабость, не в силах терпеть соляную корку, которая разъедала ему кожу. Он попросил дать ему другую рубаху и снял старую, располосованную саблей Диркен. На его запястьях почти исчезли следы веревок, зато еще четче выявились прежние, куда более уродливые шрамы, которые он предпочел бы не показывать. Конечно же, матросы сразу заметили эти шрамы и начали допытываться, откуда у него такие отметины. Но Аритон сдержал подступившую ярость и ответил с такой едкой иронией, что матросы, сами того не желая, почувствовали к нему уважение.
