Доктор смотрит на меня из потустороннего мира с явным раздражением. Зачем я переступила установленные границы? Он хотел найти для себя какое-то личное дело. Место, которое было его тайной, где он собирался с мыслями, копил жизненные силы, искал внутреннего равновесия, получал стимул к деятельности? Быть может, практиковал очищающее дыхание, медитировал, в тишине находил покой и самого себя? Может, беседовал с братьями о том, что сделать, чтобы польские дети не били еврейских? Может, Ванда Дыновская читала отрывок из переведенной ей «Бхагавад-гиты» – священной индийской книги, где говорится о том, как жить согласно своему предназначению?
Корчак никогда никому не рассказывал о своей принадлежности к ордену. А тех, кто повторял бредни о масонских беззакониях, он давно уже разнес в пух и прах:
– Не верите? – Я тоже не верил. – Но они есть. – Я точно знаю. Уже давно. – Тогда они назывались вольными каменщиками. – Только, прошу вас, ни словечка. О них нельзя. Ни гу-гу. Всё – от них. Война – масоны. Доллар – масоны. Какой-нибудь, знаете, казус – масоны. Только, ради Бога, ни слова никому, что я вам… Иначе прикончат… Понимаете? – Прикончат безо всякой жалости. – И никто не посмеет даже – доложить в комиссариат. – Отравят и… тихо, ша. Утопят – и ша. – Милый мой, волосы дыбом встают.
– Так что же делать?
– Ничего. – Ша! Жизнь каждому дорога{244}.
Варшава – моя, и я – ее. Скажу больше: я и есть – она. Вместе с ней я радовался и печалился, ее погожие дни были моими днями, ее дождь и грязь – тоже.
1920–1927 годы, период между сорок третьим и пятидесятым годом жизни Корчака; магическое седьмое семилетие его биографии. Богатое профессиональными удачами, идеями, полное вдохновляющих знакомств с людьми, щедрое на литературные успехи. Несмотря на послевоенную нищету, Дом сирот на Крохмальной как-то сводил концы с концами. Возникло общество «Наш дом», которое, среди прочих своих задач, доставало средства на содержание детского дома в Прушкове. Появился летний дом отдыха для детей «Ружичка» (Розочка). То была заслуга Максимилиана Кона и его жены, которые подарили обществу «Помощь сиротам» десять моргов земли и дома в деревне Чапловизна, возле Гоцлавека в гмине[34] Вавер. Они хотели таким образом почтить память своей рано умершей дочери Ружи.
Доктор участвовал в десятках различных мероприятий. Сотрудничал с польскими и еврейскими газетами. Проводил очень популярные беседы с детьми и молодежью в филармонии, в воскресенье по утрам. Принимал участие в пропагандистских акциях, которые устраивали учреждения, занимавшиеся еврейскими и польскими детьми-сиротами. Вел лекции. И к тому же за эти семь лет он издал у Мортковича семь книг.
В 1920 году вышло первое издание цикла «Как любить детей». Он состоял из трех томов. Первый – «Ребенок в семье». Второй – «Интернат и летний лагерь». Третий – «Дом сирот». Все издание, в холщовом переплете, можно было купить за 5 злотых 50 грошей. Один том, в мягкой обложке, стоил 1 злотый 20 грошей. В следующем издании цикл был переименован в «Как любить ребенка».
В 1922 году вышел сборник поэтической прозы «Наедине с Богом. Молитвы тех, кто не молится» и повесть «Король Матиуш Первый». В 1923-м – «Король Матиуш на необитаемом острове». В 1924-м – «Банкротство маленького Джека». В 1925-м – «Когда я снова стану маленьким». В 1926-м – «Безбожно короткие». Небывалый темп работы, учитывая, что на нем лежало еще столько других дел. В то же время были переизданы пять написанных ранее вещей: «Моськи, Йоськи и Срули», «Юзьки, Яськи и Франки», «Слава», «Дитя салона», «Неделя каникул». Доктор должен был просмотреть все эти тексты, некоторые фрагменты изменить, другие отредактировать. С кем он обсуждал эти изменения, очередные идеи, заголовки, сроки? Мой дед, поглощенный проблемами Искусства с большой буквы, не интересовался детьми и их проблемами. Доктору гораздо легче было найти общий язык с моей бабушкой.
Янина Морткович считала, что талант – это бесценный дар судьбы и что его нельзя растрачивать попусту. Поэтому она подталкивала и подгоняла авторов издательства, уверенная, что без ее настойчивости они впадут в бездействие. Подгоняла она и Корчака. Бабушка верила в его литературное призвание. Кто знает – может, она считала, что это призвание важнее его обязанностей? Даже если он не соглашался с ней, похвалы должны были быть приятны ему. Она считала его художником слова. Уделяла ему время, обдумывала шрифт, иллюстрации, обложку. Он радовался этому. Какое-то мгновение. Потом оставлял ей рукопись и уходил заниматься другими делами.
