Пани Стефа добралась до Палестины и поселилась в Эйн-Хароде. Она планировала остаться там на полтора года. Занималась детьми из кибуца, но прежде всего старалась организовать детское общество по образцу Дома сирот. Она считала, что в кибуцах не хватает воспитательной программы и настоящих воспитателей. Ее раздражали слишком часто менявшиеся опекуны, которые не имели соответствующего образования, свои дежурства выполняли механично, не устанавливали эмоциональных связей с детьми. Для нее было невыносимо отсутствие дисциплины, последовательности, четко сформулированной цели. Вильчинская предупреждала: «Может, опека и есть, но нет воспитания». Ее не слушали. Жаловалась: «Все мои предложения здесь беззлобно встречают ответом: “Нет!” <…> Чувствую себя <…> лишним человеком»{354}. Немолодая, плохо владеющая ивритом, воспитанная в другой культуре, привыкшая к иным условиям, она не могла быть авторитетом в мире, где все начиналось с нуля. Она не ощущала ни счастья, ни особого признания. И все время надеялась, что приедет Доктор.
В марте 1938 года Корчак вернулся на радио. Что стало причиной этого – голоса слушателей, соскучившихся по его «Разговорам»? Или отвага Галины Сосновской, вице-директора «Польского радио», и Эмилии Грохольской, работницы отдела образования, которые чрезвычайно ценили сотрудничество с Корчаком? Он прочел три лекции: «Одиночество ребенка», «Одиночество молодости», «Одиночество старости». Лекции были вечерние, а значит, адресованные не детям, а взрослым. Горько звучала третья, последняя, в которой он как будто сам себе задавал решающие вопросы:
Когда начинается старость, ее одиночество? Первый седой волос, первый вырванный зуб, который не вырастет, первая или двенадцатая могила наставника, собрата по работе, глупостям и надеждам? Или подрастающая дочь, сын или только внук? <…>
Кончаются ли уже твои силы (а еще столько обязанностей), меньше ли в тебе теперь нуждаются, меньше ли хотят видеть, отодвигают, терпят, покидают, отталкивают? Ты мешаешь? <…>
Жил? Сколько перепахал? Сколько выпек хлеба для людей? Сколько посеял? Посадил деревьев? Сколько кирпичей фундамента положил, прежде чем уйдешь? Сколько пришил пуговиц, сколько латал, штопал, сколько худо-бедно перестирал запачканного белья? Кому и сколько тепла? Какова была твоя служба? Как озаглавлены разделы твоей жизни?
Жизнь? Он ли так запутал ее, или она сама как-то спуталась – разлилась, даже не знаешь как. Вовремя не заметил или это она проглядела тебя? Не окликнула, а может, ты не расслышал – ослышался, не понял, не успел вовремя? <…>
Раздал, разделил, раздарил свою жизнь? Сколько сберег, за что боролся?{355}
В «Шутливой педагогике», написанной во время каникул в Менженине, нет ни капли горечи, усталости, безнадежности. Видимо, тамошняя атмосфера оказывала на него живительное действие. Но Корчак не переставал мечтать о Палестине и досадовать, что у него не хватает денег, чтобы осуществить эту мечту.
В апреле 1938 года он писал Арнону: «Без денег и без языка я приехать не могу, учиться здесь тоже не могу, а там – год в городе – на какие средства?»{356}
В июне спрашивал Якуба Кутальчука, работавшего в тель-авивском детском приюте:
…есть ли возможность – и за сколько фунтов в месяц я мог бы на месяц-два получить в этом интернате маленькую комнатку с содержанием (как для персонала или как для интерната). Вот уже несколько месяцев здесь решается моя судьба{357}.
В ноябре жаловался Арнону:
Я очень хотел повидать зиму в Палестине (лето – начало осени знаю). «Лот»[44] любезно предоставил пятьдесят процентов скидки, значит, дорога – только шестьсот злотых, вся поездка в сумме – тысяча злотых. У меня их нет{358}.
В мае 1939 года Стефания Вильчинская раньше срока уехала из Палестины и вернулась в Варшаву. По одной версии, ее испугало плохое состояние Доктора и она решила помочь ему с организацией поездки. По другой, более правдоподобной, – она предчувствовала грядущую войну и хотела быть на посту, на Крохмальной. Подруге Вильчинская объясняла: «Мои дети в Варшаве. Там мое место»{359}.
Последние довоенные каникулы, июнь и июль 1939 года, Доктор провел в Друскениках (сейчас Друскининкай, Литва) и в летнем лагере с детьми. Загорел. Отдохнул. И снова начал рваться из Польши.
2 августа 1939 года он писал Сабине Дамм – которая раньше была практиканткой в Доме сирот, а теперь жила в Иерусалиме, – прося ее о помощи:
Уважаемая Пани,
