Так тяжело, так неправдоподобно тяжело. Вы, молодые, ждете: история катится быстро; ведь так не может долго продолжаться. Зло еще не достигло дна; ближайшие пять, может, десять лет – бури или потопы; вы увидите рассвет нового миропорядка. <…> Иногда кажется, что череп сейчас лопнет, иной раз слышится суровый голос обвинения: нельзя оставить мир как есть{345}.
Puer aeternus, вечный мальчик, наделенный такой внутренней силой, так мужественно выполняющий намеченные планы, так упорно верящий в свою миссию и достигший стольких успехов, все сильнее ощущал себя проигравшим. Обрывались связи, дружеские и профессиональные. Он ушел из Дома сирот. Расстался с «Нашим домом». Ушел из Государственного педагогического института. По не выясненным до конца причинам, вероятно, из-за антисемитской травли в феврале 1926 года из программы «Польского радио» исчезли «Разговоры Старого Доктора» – обаятельные и мудрые размышления, адресованные младшим детям, которые он читал в эфире более года, почти каждую неделю. Все это время по четвергам после обеда целые семейства слушателей усаживались перед радиоприемниками. Эндэшная пресса шипела: «Награждение евреев становится эпидемией», «Объевреивание “Польского радио” усиливается», «80% авторов на польской радиостанции – евреи».
Корчак констатировал в письме к Эдвину и Мадзе Маркузе: «К сожалению, я не верю, что, будучи в Польше, на что-то пригодился бы, а удобно жить не смогу»{346}.
Стефания Вильчинская в апреле 1937 года жаловалась Фейге:
Доктор в такой депрессии, в таком унынии, что ему ни до чего нет дела. Представь себе, уже в этом месяце он должен был внезапно ехать в Иерусалим – никому не говори об этом, так как люди, которые его не знают, могут истолковать это по-разному, неверно. Может, это и к лучшему, что он хочет жить в Иерусалиме – не в кибуце, учитывая климат <…>. В целом же он мучит себя и других <…>. Только было бы жаль, если бы нашему любимому Дому пришлось остаться сразу без двух главных хозяев{347}.
Она тоже хотела переехать в Палестину. Подала заявление на британский сертификат – разрешение на постоянное жительство. В ее частном письме, помимо личных данных, была одна знаковая фраза: «Я нечестный человек, потому что вот уже шесть лет я решительно против интернатов нашего типа, однако все эти шесть лет продолжаю работать здесь по инерции»{348}.
Ей был пятьдесят один год, и она решила начать жизнь заново. 1 июля 1937 года она ушла с Крохмальной, проработав там четверть века. Поселилась в «скромной, тихой, солнечной» комнате, которую сняла на улице Дзядовской. «Наконец-то я могу побыть одна, когда хочу. Никто не стучится, не приходит, когда хочет. Мне не надо все время советовать, звонить, отвечать на вопросы. Могу ложиться спать, когда хочу <…>»{349} – писала она подруге. Чтобы не сидеть сложа руки в ожидании сертификата, заняла должность инспектора опекунских учреждений в педагогической консультации общества «Центос». Свои обязанности она выполняла крайне скрупулезно. Ездила по Польше, контролировала условия жизни и отношение воспитателей к детям, но не могла с головой уйти в это дело. «Это уже не та моя давняя работа в Доме сирот, без остатка и без оглядки»{350}.
Корчак вспоминал то время в «Дневнике»:
Подлые, позорные годы – упадочные, никчемные. Довоенные, лживые, лицемерные. – Проклятые.
Не хотелось жить.
Болото. Вонючее болото{351}.
Он защищался от депрессии. Летом 1937 года два месяца провел в «глухом селе на Подлясье», то есть в Менженине. Там написал книгу под названием «Упрямый мальчик», героем которой был Луи Пастер. Посвятил ее: «Моей сестре Анне Люи, на память». Начал писать повесть о детстве Моисея, которая должна была стать первой из цикла повестей о библейских детях. В ноябре 1937 года Польская академия литературы наградила его «Золотыми академическими лаврами». Плохое настроение не проходило.
В конце того же 1937 года Вильчинская получила разрешение на постоянное жительство и решила ехать. Навсегда? Палестинским друзьям она ответила, что если окажется там ненужной, то вернется в Польшу.
Насколько вообще сейчас можно строить какие-либо планы. <…> Доктор тоже очень подавлен – может, заберу его с собой, потому что тяжело оставлять его в таком состоянии. А Дом на Крохмальной стоит непрочно. И это очень грустно{352}.
В феврале 1938 года, сообщая друзьям, что отправляется в путь, снова тревожилась о нем: «Доктор обижается на мой отъезд и все время повторяет, что я должна вернуться. <…> Ну, посмотрим»{353}.
