Квуца, или кибуц, – коллективное сельское хозяйство, коммуна. Общие дома и орудия труда, совместный труд, равные права и обязанности. Оплату здесь получали натурой: жилье, питание, медицинская помощь, ясли, детские сады, школы были бесплатными. Необычайной заботой были окружены рожденные и растущие в кибуцах дети. Их родители приехали с разных концов земли, говорили на разных языках, среди них были представители всех слоев общества. Идеология возрождающегося государства требовала, чтобы новое поколение развивалось в едином направлении. Поэтому потомство эмигрантов воспитывалось вне семьи. Для младенцев, дошкольников, школьников выделяли самые удобные, оборудованные наилучшим образом дома в кибуцах. Опекой над детьми занимались нянечки, воспитательницы, учителя. Родители виделись с дочерьми и сыновьями вечером, после работы, и в выходные. Так, вдали от нежелательных влияний, выращивали новый тип человека, который должен был стать сильным, здоровым, лишенным травм и комплексов своих обиженных судьбой предков.
Кибуц Эйн-Харод был как раз одной из таких лабораторий, где проводили эксперимент по коллективному воспитанию. Поэтому туда, полные энтузиазма, приезжали писатели из Польши: Ксаверий Прушинский, Мария Кунцевич, моя мать. Корчак пробыл в кибуце три недели. Он заботился о младенцах, лечил дошкольников, чистил картошку на кухне, смотрел на гору Гильбоа, заполнил заметками шестнадцать блокнотов, прочел несколько лекций. С большим трудом его уговорили поехать на несколько дней на экскурсию в Долину Иордана и Северную Галилею. Его привлекал главным образом местный быт. На прощальной встрече Лилия Басевич, учительница из России, поблагодарила его за ценные советы. Из ее речи видно, как важна была для палестинских воспитателей проблема гармоничного развития детей, растущих в общине кибуца. Эксперимент пока что длился слишком мало времени, чтобы можно было предвидеть результаты. Он обеспечивал образцовое физическое развитие и соответствующее возрасту образование, но, отрывая детей от семьи, не давал им достаточно тепла, не спасал от одиночества, от растворения в толпе. Учителя с благодарностью слушали Корчака, напоминавшего им, что нужно замечать индивидуальные черты ребенка, уважать его потребности, но в повседневной жизни кибуца им не хватало времени и терпения на подобную педагогическую роскошь.
Хоть Доктор почти не ездил по стране и мало что видел, но в письмах, которые он писал, вернувшись в Варшаву, чувствуется, какое огромное значение для него имела поездка. «Даже удивительно, насколько можно разбогатеть за такие короткие двадцать дней <…> – сколькому научиться, понять, получить – надолго и навсегда»{332}, – писал он семье Симхони. Бывшие воспитанники и варшавские друзья, переехавшие в Палестину, обижались на него за то, что он засел в Эйн-Хароде, ни с кем не повидался. В его оправданиях звучит религиозный пыл человека, который заперся в монастыре, чтобы пережить мистическое откровение, сосредоточиться исключительно на контакте с переживаемой реальностью и с собственными мыслями. Даже для Арнона он не нашел времени.
Корчак пытался это объяснить в последних фразах письма:
Дорогой Юзек, я родился, черт меня возьми, человеком чувств, и это мне страшно мешает, но, зная своего врага в себе, я научился его стеречь. Я не пренебрег встречей с Вами, но – испугался ее{333}.
В письмах к Арнону он позволял себе чрезвычайно личные интонации, которые выдавали растущую усталость и горечь. Должно быть, он уже тогда обдумывал мысль, что так пугала его. Чувствовал искушение бросить мучительную варшавскую жизнь и переселиться в библейские пейзажи, заботиться о здоровых, веселых еврейских детях, осуществить юношескую мечту о «школе жизни» среди зелени. Но эмигрировать – это значило бы дезертировать с работы, которую он добровольно взял на себя. Отречься от всего, что любил. Языка, пейзажа, друзей, Варшавы. Прекратить писать на польском. Начать все сначала? Невозможно. И все же…
Во второй раз он поехал в Палестину в июле 1936 года. Стефания Вильчинская в письме к Фейге Лифшиц сообщала: «Если все пойдет нормально, он должен прибыть двадцатого июля, в семь утра, – в Хайфу, на пароходе «Полония», II классом – ужинать, если не обедать, будет уже в Эйн-Хароде, в красиво выбеленной столовой»{334}. Он приплыл девятнадцатого июля, в воскресенье утром. Накануне корабельный врач Александр Фербер писал жене:
На Средиземном море. (Ночь перед прибытием в Хайфу.) Над морем повисли тучи, заслонившие горизонт, а над ними так ясно мерцают звезды. Около часа мы с д-ром Корчаком стояли у борта <…>, глядя то в море, то в небо, он рассказывал мне разные истории о людях, случаях <…>, которые пережил{335}.
Тогда мир был мал и полон знакомых. Тот корабельный врач был сыном Цецилии Фербер, участницы общества «Помощь сиротам», той самой, что порекомендовала Доктору в качестве секретаря молодого стенографа Игоря Абрамова.
