Корчака интересовали, прежде всего, повседневные людские беды. В «Глосе», в рубриках «С кафедры» и «На горизонте» он напоминал о том, что семьи солдат брошены на произвол судьбы, без средств к существованию, без всякой помощи. Крестьяне распродают имущество, запасы еды уже истощились, наступил голод, растет число нищих, учащаются преступления. Никто понятия не имеет, где искать фонды для помощи нуждающимся. Кто должен ими заниматься? Правительство? Магистрат? Община? Благотворительность?
Он сопоставлял вопиющие факты: резервисты из Калишского уезда, отправляясь на войну, с трудом собрали сорок один рубль одиннадцать копеек и пожертвовали эти деньги на святую мессу, которую служили одновременно в пяти костелах, тем самым препоручая Богородице и святому Иосифу, покровителю Калиша, судьбы своих близких: матерей, жен, отцов, детей, – а поклонник панны Виктории Кавецкой, примадонны варшавской оперетты, подарил ей бриллиантовое колье стоимостью тридцать шесть тысяч рублей.
В воскресенье, 22 января 1905 года, петербургские рабочие пришли к Зимнему дворцу с петицией, в которой требовали восьмичасового трудового дня, свободы слова и печати, права на забастовки и на создание профсоюзов. Солдаты начали стрелять по ним. Несколько тысяч человек погибли, несколько тысяч были ранены. «Кровавое воскресенье» положило начало революции. По всей России забушевали забастовки и мятежи. В Царстве Польском соцпартия объявила всеобщую забастовку.
28 января 1905 года к забастовке рабочих присоединилась молодежь из средних и высших школ, требуя ввести обучение на польском. В тот же день на совещании в Варшавском императорском университете собралось шестьсот студентов. Они сорвали со стен, растоптали и выбросили из окон царские портреты. Утвердили резолюцию, которая провозглашала солидарность с революционным движением пролетариата, требовала дать нациям право на самоопределение и ввести в школах обучение на национальных языках. Объявили бойкот университету. Явились солдаты и разогнали студентов. Подобное собрание прошло и в политехническом университете. На следующий день ректоры закрыли оба заведения. Лекции и практические занятия прекратились. В апреле университетские власти попытались возобновить их. Студенты продолжали бойкот. Следующая попытка была предпринята осенью. Безрезультатно. Представители молодежи объявили, что бойкот будет продолжаться до тех пор, пока заведение не станет польскоязычным. Русские студенты в знак солидарности с поляками уехали учиться в империю, в российские университеты. Польские и русские профессора подали в отставку.
Поражает то, что в апогее забастовки, 23 марта 1905 года, Генрик Гольдшмит, «прослушав пятилетний курс медицинских наук и сдав обязательный экзамен, получил диплом врача»{104}. Видимо, тем, кто заканчивал учебу, разрешили выполнить последние формальности, чтобы не ломать им жизнь и карьеру.
Здесь на сцену снова выходит доктор Юлиан Крамштик. Очевидно, он чувствовал, что может положиться на Генрика, хоть тот и был на поколение моложе его. Будучи ординатором детской больницы имени Берсонов и Бауманов, он устроил Генрика на должность участкового врача.
Больница насчитывала около тридцати мест и принимала всех детей «независимо от исповедания». Она содержалась на деньги из фонда Берсонов и Бауманов и была единственной в городе больницей, лечившей бесплатно, хотя не получала пособий ни от городских властей, ни от общины. Ее отделения: внутренних болезней, инфекционное, хирургическое (с операционной). Амбулатория при больнице была оборудована специальными кабинетами: дерматологическим, ларингологическим, стоматологическим, терапевтическим. В состав постоянного медицинского персонала входили: главный врач, ординаторы и участковый врач, которому больница предоставляла служебную квартиру в небольшом больничном флигеле. Он же, в свою очередь, обязывался быть постоянно в распоряжении больных.
Доктор Гольдшмит заботился не только о маленьких пациентах, но также о запасах лекарств в больничной аптеке, контролировал кухню, следил за дезинфекцией, чистотой и порядком, давал консультации в амбулатории. Вел наблюдение за больными, писал отчеты, обрабатывал данные, дежурил в больничной библиотеке, приводил в порядок библиотечный каталог, выдавал детям книги, читал им вслух, рассказывал сказки.
Настоящая жизнь происходила здесь, на Слиской, но где-то на заднем плане шла война. Очередные партии польских рекрутов прибывали в Варшаву, оттуда ехали в Москву, а из Москвы – дальше. Пресса с восторгом, который всегда возникает у журналиста при виде чужой трагедии, описывала душераздирающие сцены прощаний на вокзале:
