В конце концов они доехали до Харбина – города, возникшего из крохотной маньчжурской рыбацкой деревушки, а своим развитием обязанного полякам, в 1897—1903 годах работавшим на строительстве Китайско-Восточной железной дороги. За неполных десять лет Харбин стал важнейшим железнодорожным узлом в том районе, перевалочным пунктом, красивым городом со стотысячным населением. Но у Доктора не было времени на краеведческие экскурсии и новые знакомства. В санитарном вагоне, переделанном в госпиталь, он ездил между Иркутском и Харбином, останавливаясь на каждой станции, чтобы оказать помощь раненым и больным фронтовикам, а негодных к дальнейшей службе отправить домой.
К санитарным пунктам, в которых он принимал, выстраивались длинные очереди солдат. Шли под дождем, по грязи, на костылях, сумасшедшие, венерические больные, туберкулезники, ревматики, русские, татары, украинцы, польские крестьяне и польские евреи. Тех, кто не мог идти сам, несли на носилках или везли на телегах без рессор по маньчжурскому бездорожью. Легкораненые пытались идти, держась за телегу. Некоторые умирали по дороге.
Он писал в «Глос»:
Теперь передо мной все жертвы войны; все, кто не могут удержать в руках штык и еле переставляют ноги, все истощенные, беспомощные и слабые. <…>
Идет один из последних. Маленький, щуплый, лицо без растительности, молодой парень, совсем подросток с впалой грудью. Ноги под ним неудержимо трясутся на каждом шагу. Зачем его сюда прислали? Куда ему – ребенку – карабин? <…> С первого взгляда видно, что он тут совсем не нужен. <…>
Красивое патриархальное лицо русского мужика.
– Сколько лет? – Сорок три. – Женат? – Женат. – Дети? – Пятеро.
Забрали по ошибке, слишком много лет и детей. <…>
– Торос Теофил – истощение. <…>
– Богданов. <…> Малярия. <…> Кац Ицик Шмуль – чахотка. <…> Станишевский Ян – ревматизм{109}.
– Что, довольны, что домой возвращаетесь?
Один грустно усмехнется: куда возвращаться? Жена умерла, трое детей умерло, осталось двое младших: что ему делать с малышами?.. Второй спрашивает, к кому обратиться, если жена его не получила ни гроша помощи… Третий с подозрением глянет и ничего не скажет{110}.
Самых тяжелых больных и раненых он размещал в товарных вагонах, на скорую руку переделанных в лазареты, в которых они ехали в родные края. Когда они корчились от боли, Генрик рассказывал им сказки о Коте в сапогах и Красной Шапочке или читал по-русски выученные в царской гимназии басни Крылова.
Когда случались остановки, он ходил по окрестностям. Спустя много лет описывал учителя в китайской деревне, от которого воняло водкой и опиумом; он бил учеников по пяткам бамбуковой линейкой. В публицистике Генрик оставил только пару отчаянно печальных зарисовок из санитарных пунктов, которыми заведовал. Несколько кратких упоминаний в других произведениях, письмах, «Дневнике» он посвятил встреченным тогда людям, особенно китайским детям, с которыми сразу подружился. «Бедная моя четырехлетняя Йоу-Я из времен японской войны. Я написал ей посвящение на польском. Она терпеливо учила неспособного ученика китайскому языку»{111}. Он с нежностью думал о ней в гетто.
Писал письма матери, которая старалась поскорее вытащить его из армии, даже обращалась к царице – безрезультатно. Переписка не сохранилась. Вместо несуществующих отчетов Корчака можно почитать тексты, которые собрал Мельхиор Ванькович в цикле очерков «Война и перо». Там он цитирует рассказы польских врачей, напечатанные в медицинской прессе. Те были потрясены бессилием и моральным разложением царской санитарной службы. Не хватало лекарств, инструментов, дезинфицирующих средств и перевязочного материала. Они не знали современных способов лечения. Микроскопа не допроситься: только при эпидемии дизентерии, тифа и других заразных болезней. Единственная в Харбине бактериологическая лаборатория не успевала обслужить все санитарные пункты, находившиеся слишком далеко от нее. Бараки, которые должны были стать полевыми госпиталями, разваливались. Деньги, предназначенные на их ремонт, разворованы. Взяточничество и растраты достигли небывалых масштабов. Особой бесчестностью отличался российский Красный Крест, который наживался на всем: на доставке провизии для больных, на лекарствах, на одежде. Миллионные счета, что он выставлял, невозможно было проверить, потому что в конторах и на складах то и дело случались пожары, в которых сгорали товары и счетные книги.
Когда Генрик сходил с ума от тоски и желания бунтовать, доктор Тадеуш Лазовский из Харбина, давний эмигрант, утешал его: хуже всего первый год разлуки с родиной. На третий год наступает спокойствие.
