5 сентября 1905 года, после месяца переговоров в Портсмуте, США, был подписан мир между Россией и Японией. Как сказал доктор Станислав Слонимский, отец поэта Антония Слонимского, «то был мир на японской подкладке», поскольку Россия в этой войне и впрямь больше потеряла, чем обрела. Доктор Генрик Гольдшмит мог наконец возвращаться домой. Но прошло еще много времени, прежде чем он выбрался с маньчжурской территории, – он попался в ловушку революции, парализовавшей всю Россию.
Царская армия отступала в панике. Солдаты втискивались в пассажирские вагоны, офицеров бросали в товарные вагоны. На вокзалах пьяные рядовые осыпали бранью командиров, срывали с них погоны, стреляли в них, когда те протестовали. Машинисты, которым угрожали смертью в случае ослушания, выезжали с вокзалов при закрытых семафорах, катастрофы случались все чаще, железнодорожные пути были завалены обломками поездов. В городах стихийно возникали солдатские и рабочие революционные комитеты. Поезд останавливался на каждой маленькой станции, а там комиссары долго совещались, решали, можно ли ему ехать дальше. Через много лет Корчак, вероятно, признался Игорю Неверли, что даже тогда, хоть он и мечтал вернуться и был сыт по горло опасной анархией, он выступал на рабочих собраниях, рассказывал о значении детства в жизни человека и предостерегал: нельзя устраивать революцию, не подумав о ребенке.
В октябре 1905 года по всей империи прокатилась волна забастовок. Люди предъявляли царским властям политические и экономические требования. К забастовке присоединились железнодорожники. Сообщение с миром прервалось. К концу октября уже бастовали и промышленные предприятия, магазины, конторы, банки, вузы. Везде проходили собрания и демонстрации. Еще почти полгода Корчак провел в революционной кутерьме. Только 30 марта 1906 года «Израэлита» сообщила: «С Дальнего Востока в Варшаву вернулся доктор Генрик Гольдшмит».
…Семь лет я был именно таким скромным участковым врачом…
После нескольких страшных месяцев, украденных у него русско-японской войной, Корчак наконец вернулся к матери и к больнице на Слиской. Вокруг произошло много перемен. Он не присутствовал при бурных событиях в Царстве, где – как и в России – весь 1905 год продолжалась борьба с российским самодержавием. С одной стороны, постоянные забастовки и рабочие демонстрации, с другой – кровавые столкновения царской армии с толпой, массовые репрессии и аресты. В последние дни октября 1905 года была объявлена всеобщая забастовка. Прекратили работу железные дороги, фабрики, мастерские, трамваи, закрылись магазины, замолчала пресса.
Когда царь в своем манифесте провозгласил конституционные свободы, люди надеялись, что будут уступки и в отношении Польши. Может, Царство даже получит автономию. Революционный настрой охватил все общество. На городских площадях и в публичных залах проходили пламенные собрания. Пресса выходила без цензуры, из тюрем выпускали арестованных. Эйфория длилась недолго. Уже 1 ноября 1905 года произошло побоище на Театральной площади в Варшаве, где русская кавалерия атаковала толпу, протестовавшую против того, чтобы из ратуши[20] вместо политических заключенных выпускали обычных преступников. Это не помешало людям продолжать марши и демонстрации.
Пятого ноября на демонстрацию вышло уже сто тысяч человек.
Толпа текла по улицам, неся флаги национальных цветов с польскими орлами и надписями: «Да здравствует свободная и независимая Польша!» При этом пели «Боже, что Польшу…» и «С дымом пожаров». Окна и балконы были украшены коврами и цветами{112}.
На следующий день запретили все публичные собрания, а 11 ноября ввели военное положение. Снова вернулся характерный для Польши сплав настроений: страх и отчаяние, бунт и жажда мести. Снова забастовки и террористические акты Боевой организации ППС; ее члены бросали бомбы в царских чиновников, совершали так называемые экспроприации, то есть нападения на почтовые кассы, учреждения и на поезда, перевозившие деньги. Но общество начинало уставать.
Заострились идеологические расхождения. Польская социалистическая партия распадалась на два лагеря: сторонники Пилсудского, так называемые «старики», считавшие борьбу за независимость Польши главной целью партии, подвергались все более яростным нападкам со стороны «молодых» – фанатичных апологетов пролетарской революции, которая должна была, свергнув царскую власть, принести всем народам свободу. Национально-демократическая партия во главе с Романом Дмовским обвинила социалистов в бандитизме и еврейском влиянии, узурпировала право представлять весь народ и определять, что является спасением, а что – пагубой для будущего страны. «В борьбе с противниками не выбирают средств; на дельные аргументы чаще всего отвечают потоком обвинений, порочащих доброе имя»{113}.
