В 1910 году Доктор на пару месяцев уехал в Париж, чтобы углубить свое медицинское образование, и в Лондон, чтобы посмотреть, как функционируют тамошние воспитательные учреждения. Особенно его впечатлила поездка в Форест-Хилл, пригород Лондона, где находились два детских дома – для девочек и для мальчиков. Позже в виленском журнале он с восторгом описывал красоты городка, его парки, плавательные бассейны, школы на свежем воздухе и домики среди зелени, где жили дети-сироты, которых готовили к самостоятельной жизни путем обучения и труда в частных ремесленных мастерских.
Во время той вдохновенной поездки он принял окончательное решение насчет личной жизни. Через много лет, в 1937 году, он написал в Палестину своему другу Метеку Зильберталю:
Я помню ту минуту, когда решил, что не буду создавать собственный дом. Это было в парке возле Лондона. Раб не имеет права заводить детей. Польский еврей на царской территории. И сразу же почувствовал, что будто бы убиваю самого себя. С силой и мощью я прожил жизнь, на вид беспорядочную, одинокую и отчужденную. Сыном мне стала идея служения ребенку и его делу. Казалось бы, я проиграл{136}.
На момент принятия выбора, которому он остался верен до конца, Генрику было тридцать три года. Произошел ли какой-то решающий разговор между ним и панной Стефой после его возвращения? Об этом ничего не известно. Они никому не рассказывали. Никого не обременяли своими личными делами. Он переехал на Крохмальную. Она решила покинуть родительский дом и тоже поселиться с детьми в новом доме.
Теперь важнее всего были совещания с архитектором, согласование мельчайших деталей, изменения, поправки. Позднее Генрик писал:
Год постройки Дома сирот был знаменательным годом. Никогда еще я так хорошо не понимал молитву труда и красоту реального действия. Сегодняшний квадратик на плане на бумаге назавтра преображался в зал, комнату, коридор. Я, привыкший к спорам о взглядах, принципах, убеждениях, здесь был свидетелем строительства. Каждая мимолетная мысль была указанием для ремесленника, который воплощал ее навсегда{137}.
Выросло здание, которое уцелело во время Второй мировой войны и, хоть и утратило свой первоначальный вид, по сей день впечатляет размахом. До того никто в Варшаве не строил таких домов для сирот. На довоенных фотографиях дом можно увидеть во всей его красе. Прекрасные пропорции. Размашистая планировка пространства. Высокие окна. Высокий первый этаж, к дверям ведут каменные ступеньки. Второй, третий этажи. Чердак с романтичной мансардой посредине. Перед домом – двор, засаженный деревьями.
Воспитанники приюта на Францишканской провели лето в деревне Лапигрош, с нетерпением ожидая переезда.
Ах! Новый дом, там будут чудеса. Обогревать его будут не печи, а железные трубы; освещать не керосиновые лампы, а какие-то молнии и провода; крыша будет из стекла, а может, из пряника, а может, из шоколада.
Дети будут ездить на лифте. Каждый получит собственный стул, выдвижной ящик для вещей и собственный телефон. Там будут чудеса, которые даже Лёдзе не снились. Будет можно все, что душа пожелает. Потому что с детьми там поселятся и пан Доктор, и панна Стефа{138}.
Время шло, дни тянулись долго, ночи становились все холоднее, ожидание – все острее. Прошли август, сентябрь…
Дом должны были закончить в июле, но в октябре он был еще не готов. И вот в пасмурный, дождливый день, в полное рабочих здание, с шумом, озябшие, радостные, нахальные, вооруженные палками и дубинками, из деревни явились дети{139}.
Было 7 октября 1912 года. Начинался новый этап этой истории, которому предстояло продлиться двадцать восемь лет и один месяц.
Покидая Дом сирот, мальчик сказал мне: – Если бы не этот дом, я бы не знал, что на свете есть честные люди, которые не воруют. Не знал бы, что можно говорить правду. Не знал бы, что на свете есть справедливые законы.
