И тут в небе громыхнуло. Не по-весеннему, а всерьез, по-летнему. Резкий порыв ветра швырнул в лицо пыль. Небо полыхнуло фиолетовым. Запахло озоном, и тяжелые раскаты грома покатились над Москвой, заставляя дребезжать стекла. На нос упала первая, тяжелая капля. Я рванул через проспект к дому Князева. Едва успел влететь под спасительный козырек подъезда, как небеса разверзлись. Ливень стеной, такой, что напротив не видно домов. По тротуарам понеслись мутные, бурлящие потоки. Москва умывалась.
Лифт — тоже роскошь по тем временам — донес меня до седьмого этажа. Звонок.
Стас встретил меня, как и положено человеку его круга, в спортивном костюме «Адидас» с тремя полосками. Не просто одежда — знак отличия, пропуск в касту избранных. Сам — крепкий, квадратный, скуластый. Подбородок выбрит до глянцевой синевы. Готовый к труду, обороне и валютным операциям.
— Кореец! — Рука у него была как лопата. Хватка — футбольная. — Явился, не запылился! Под дождь не попал?
Забавно, но по имени меня в этой спортивной тусовке почти никто не звал. Ким да Кореец. Хотя корейской крови во мне — кот наплакал, четвертинка. Прилипло — не отдерешь.
— Я тут краем уха слышал… говорили, всё, отборолся ты. Овощем заделался, — Стас с нескрываемым любопытством разглядывал меня. — А ты глянь-ка, живой и бодрый, как крыса на колбасном складе. Как так-то?
— Восстановился, — я улыбнулся, решив не обижаться на «крысу». — Но в большой спорт не вернусь.
— Правильно, — кивнул он с пониманием человека, знающего цену победам и травмам. — Здоровье дороже рекордов. Проходи, чего на пороге торчать.
Квартира Князева была обставлена с той нарочитой, слегка безвкусной роскошью, которая отличала советских «выездных». Югославская «стенка» полированного дерева — предел мечтаний инженера. Чешский хрусталь в серванте — для коньяка «Арарат». Гэдээровский гарнитур в спальне. Финский унитаз в туалете — невиданное чудо сантехники. Персидский ковер на полу — чтобы гости разувались. На видном месте — японский катушечник «Акай» и стопка импортных пластинок. На журнальном столике — массивные хрустальные пепельницы и глянцевые заграничные журналы типа «Штерна». Все кричало: «Я живу не так, как вы!»
— Будешь? — Стас махнул рукой в сторону бара, заставленного пестрыми бутылками — «Наполеон», «Джонни Уокер», «Камю». Трофеи с зарубежных полей.
— Погоди. Дело есть, Стас. Серьезное.
— О как! — он насмешливо поднял бровь. — Борец Ким стал деловым человеком? Ну, не томи, выкладывай свою бизнес-идею.
— Ансамбль хочу сделать. Музыкальный.
Стас присвистнул.
— Оба-на, с ковра — на сцену! Оригинально. А я тут при чем? На барабанах постучать?
— Аппаратура нужна. Фирмовая. Не самопал.
— И ты пришел ко мне? — он рассмеялся искренне. — Думаешь, я в ЦУМе гитарами торгую?
Но глаза уже смотрели внимательно, оценивающе. Он все понял. Просто ломался, как целка на комсомольском собрании. Старый трюк.
— Я подумал, ты можешь знать… людей, — я выдержал паузу. — Которые помогут… ну, скажем так, заработать средства.
Стасик помолчал, буравя меня взглядом. Взвешивал. Подстава? Провокация? Или парень действительно созрел? Потом молча встал, подошел к двери, повернул ключ в замке. Вернулся. Сел напротив.
— Не ожидал, Кореец. Честно. Тихоня был, правильный весь… Комсомолец, спортсмен… И на тебе.
— Обстоятельства изменились, — пожал я плечами. — Жить как-то надо. А на пенсию инвалидную особо не разгуляешься.
— Это точно, — хмыкнул он. — Ладно. Слушай сюда. Варианты есть. Но учти: если влетишь — я тебя не знаю, ты меня первый раз видишь. Моя хата с краю. Усек?
— Усек.
Он кивнул. Открыл бар, достал пузатую бутылку «Арарата» пять звездочек, два тяжелых хрустальных бокала. Плеснул щедро.
— Ну, за твой новый старт, — сказал он без тени иронии. — Чтоб фартило.
Выпили. Коньяк обжег нутро приятным теплом.
— Тряпки? — спросил Стас, закуривая «Мальборо». — Джинса, кримплен, мохер? Могу подогнать партию. Скинешь в два конца.
— Мелочь, — покачал я головой. — Не мой масштаб. Да и толкать шмотки… не умею и не хочу.
— Ишь ты! Масштаб ему подавай! — Стас искренне удивился. — Ты думаешь, тут на каждом углу миллионы валяются?
— Деньги нужны на дело. Серьезные. Тысяч десять, как минимум.
Стас потер подбородок, задумался. Видно было, что мой отказ от «тряпок» произвел на него впечатление.
— Если бы я тебя Кореец давно не знал и разговора бы не было. Ладно. Есть одна тема… Если не ссышь. Черная икра. Фирмачи берут — аж пищат.
— Икра? — удивился я. — В «Елисеевском» ее полно.
— Ха! В «Елисеевском»! — Стас фыркнул. — То, что там лежит, — это для советских трудящихся. А я говорю про элитную. Зернистую. Белужью. Высший сорт. Экспортный вариант. Крупная, серая, икринка к икринке. Жемчужная. Её производство не больше десяти процентов от всей икры осетровых. Такую даже в «Березке» редко встретишь, всю за бугор гонят. Вот за неё буржуи валюту не жмут.
Он подошел к холодильнику «ЗиЛ», открыл. Достал стеклянную баночку с синей этикеткой и надписью латиницей «Beluga Caviar».