Мы миновали главный зал, где за накрахмаленными скатертями чинно вкушали деликатесы представители советской элиты. Метрдотель, пожилой азербайджанец с лицом мудреца и повадками кардинала, провел нас не к столику, а вглубь, через святая святых — кухню, где шипело, булькало и пахло так, что голова шла кругом. Потом — по узкому коридору к неприметной двери. Классика жанра. Мафиозные боссы всегда сидят в отдельных кабинетах с черным ходом.
Кабинет оказался небольшим, но упакованным по полной программе. Тяжелые бордовые портьеры глушили звуки улицы. Лепнина на потолке. Персидский ковер на полу. В центре — массивный стол, заставленный кавказскими яствами и батареей бутылок. А во главе стола — Он. Борис Нуждин. Он же Брюс. Хозяин московского ипподрома, как шепнул мне накануне Стасик, пояснив, что «хозяин» — это не должность, а статус. Контролирует тотализатор, ворочает большими деньгами. При этом, по словам Стасика, жаден до неприличия.
Высокий, плотный, с мощной бычьей шеей. Лицо — крупное, тяжелое, но не рыхлое. Седина на висках. И глаза. Серые, холодные, неподвижные. Взгляд хищника, который смотрит на тебя и решает — съесть сейчас или поиграть немного.
Рядом с Брюсом — двое статистов. Один — лет сорока, в очках, с блокнотом, похож на бухгалтера или юрисконсульта. Второй — молодой бычок с низким лбом и тяжелой челюстью. Охрана. Без слов, но все понятно.
— Борис Алексеич, вот… привел, — Стасик слегка подтолкнул меня вперед. — Ким Михаил. Спортсмен. Борец. Надежда наша олимпийская… была.
— Видел я его на ковре, — голос у Нуждина был хриплый, прокуренный. Он не встал, руки не протянул. — Неплохо боролся. Пока шею не свернул. Садись, Кореец. Коньячку?
Я сел напротив. Странно, откуда он знает про мою борьбу? Неужто и на спорт тотализатор имеется? Или просто интересуется всем, где пахнет азартом и деньгами?
— Не откажусь, Борис Алексеевич, — я старался, чтобы голос не дрожал.
Нуждин кивнул своему бухгалтеру. Тот бесшумно наполнил мой бокал из графина без этикетки. Аромат ударил в нос — тонкий, цветочный. Явно не «Арарат». Француз.
— Будем знакомы, — сказал Брюс, чуть приподнимая свой бокал. — Хотя… вроде как уже и знакомы. Заочно.
Выпили. Коньяк был великолепным. Но во рту остался тревожный привкус.
— Стасик ввел в курс, — Нуждин положил на тарелку кусок осетрины. — Музыкой решил заняться? Ансамбль? Это что-то новенькое.
— Ищу себя, Борис Алексеич, — уклончиво ответил я. — Ребятам талантливым помочь хочу. А для этого аппаратура нужна.
— И почем нынче талант? — Нуждин усмехнулся, но глаза остались холодными.
— Пять тысяч для старта, — сказал я твердо.
— Продюсер… — протянул он задумчиво. — А со спортом — всё? Совсем?
— Травма не позволяет, — я потер шею. — Врачи запретили нагрузки.
Он кивнул. Пожевал осетрину.
— Десять, — сказал он вдруг.
— Простите? — я не понял.
— Вернешь десять. Через месяц. Ровно.
Я, что-то такое и предполагал, поэтому быстро прокрутил в голове калькуляцию. Икра. Продажа. Сорок пять тысяч… ну, минус доля Стасика, минус накладные… допустим, сорок. Десять отдать Брюсу — тридцать в остатке. На аппаратуру хватит, и еще останется на жизнь и первые шаги группы. Рискованно, но… игра стоила свеч. Особенно когда других свеч нет.
— Идет, — сказал я.
— Не торопись, — Нуждин отпил коньяку. — Деньги — это просто деньги. Мне от тебя еще кое-что нужно будет. Услуга за услугу.
Вот оно. Я знал, что дело не ограничится процентами. Чего ему эти проценты? При его оборотах — копейки.
— Какая услуга, Борис Алексеевич? — спросил я, готовясь к худшему.
— Племянница у меня есть. Анечка. Восемнадцать лет. Голос — ангельский. Поет — душа плачет.
Ну, конечно. Талантливая племянница у криминального авторитета — классика жанра. Сейчас он попросит сделать из нее вторую Пугачеву (вернее первую, Алла в это время еще за еду работала).
— И?
— Поможешь девочке. Ты ж теперь у нас продюсер. Ансамбль у тебя будет. Ну, пристроишь ее как-нибудь. Песенку напишете, на сцену выведешь. Чтоб талант не пропал.
Внутренне я застонал. Пристроить бездарную девицу… Это было хуже, чем везти контрабандную икру.
— Я не против помочь, Борис Алексеич, — осторожно начал я. — Но надо бы послушать сначала. Талант — вещь тонкая…
— Талант там — во! — Брюс стукнул кулаком по столу так, что бокалы звякнули. — Музыкальную школу закончила! Скрипка, фортепиано! Романсы как запоет — все бабы ревут! Так что слушай сюда: поможешь Анечке. Это условие.
— Хорошо, — кивнул я, чувствуя себя идиотом. — Но, Борис Алексеич, тут такое дело… Раскрутка таланта — это ж вложения! Стихи, музыка, аранжировка… На студии записать… Может, процентик по займу скинем? В счет будущих инвестиций в Анечку?
Брюс посмотрел на меня с новым интересом. Даже усмехнулся.
— А ты, Кореец, шустрый! Коммерческая жилка прорезалась? Хвалю! Может, и правда из тебя толк выйдет. Но… — он назидательно поднял палец. — Это два разных вопроса. Процент приучает к дисциплине и порядку. Маленький процент плохо приучает, большой — хорошо. Вот когда будешь готов отдать, тогда и покумекаем на эту тему.