Пауль Херман, будущий светоч экономической мысли СЭВ и по совместительству деятель теневого икорного бизнеса, родился в Берлине, десятого мая сорок пятого года, буквально на руинах Рейхстага.
Родителей Пауль почти не знал — вроде были, а вроде и нет. Отец, военный инженер по фортификационным сооружениям, сгинул где-то под Берлином в последние дни агонии Третьего Рейха. Мать, тихая и бледная, как маргарин, который тогда ели вместо масла, угасла от болезни в конце сороковых, не выдержав, видимо, строительства социализма — первые послевоенные годы были тяжелыми. Так пятилетний Пауль и остался на попечении деда Отто да тетки Марты, сестры отца. Тетку Марту Пауль обожал и считал второй матерью, что неудивительно — все его сознательное детство прошло в ее доме, пропахшем кофе «Мокка-фикс» и надеждами на светлое будущее (которое для тетки Марты наступило несколько раньше, чем для остальной ГДР).
Марта, с её осиной талией и губами, намазанными помадой «как у Марлен Дитрих», была живым укором окружающей серости, женщиной видной, веселой и, как Пауль понял значительно позже, слегка легкомысленной. В ее скромной, но уютной квартире на Альтер-Шёнхаузер-штрассе частенько мелькали такие же веселые и не всегда гэдээровские мужчины. Когда Паулю стукнуло шестнадцать, один из этих мужчин — солидный западноберлинский ресторатор Гюнтер с брюшком и золотой цепью, заехавший в ГДР по делам фирмы (или в поисках доступных немецких женщин) — увез тетку Марту в сверкающий огнями Западный Берлин. Так Пауль остался вдвоем с дедом Отто, истинным арийцем и ветераном двух мировых войн. Другой родни у него не наблюдалось, разве что какой-нибудь троюродный дядя в Баварии, но тот, скорее всего, давно уже стал буржуазным элементом и пил баварское пиво, не вспоминая о социалистическом племяннике.
В Москву Пауль угодил не по распределению и не за длинным рублем (хотя и это потом случилось), а благодаря хитросплетению обстоятельств, замешанных на дедовском прошлом и собственной тяге к экзотике.
Дед Отто, в миру Оттомар фон унд цу какой-то там древней, но обнищавшей фамилии (которую он предпочитал не афишировать в социалистической ГДР, дабы не смущать партийных товарищей своим дворянским происхождением), был личностью, безусловно, примечательной. Родился он аккурат в 1894 году, когда кайзер Вильгельм уже вовсю бряцал оружием, а Европа и не подозревала, какие мясорубки ей предстоят. Семья, хоть и с приставкой «фон», давно уже перебивалась с хлеба на квас, но образование сыну дала классическое. Гимназия с латынью и древнегреческим, затем — Берлинский университет, филологический факультет. Отто с упоением погрузился в пучины славистики, зачитывался Толстым и Достоевским, мечтал о научной карьере и тихой профессорской жизни. Но тут грянула Первая мировая, и бывший студент-филолог, как и положено истинному патриоту, сменил университетскую аудиторию на окопы Вердена. Дослужился до обер-лейтенанта, нюхнул пороху, заработал пару шрамов и стойкое отвращение к войне.
После войны, стряхнув с себя окопную грязь, Отто вернулся в альма-матер и таки стал преподавателем русской литературы. Читал студентам лекции о загадочной русской душе, разбирал по косточкам «Преступление и наказание», цитировал наизусть Пушкина и Лермонтова. Но идиллия длилась недолго. В тридцать третьем к власти пришли ребята в коричневых рубашках, и кафедру славистики, как рассадник «чуждой идеологии», быстренько прикрыли. Профессор русской словесности оказался не у дел. Пришлось зарабатывать на хлеб насущный переводами — благо, дед Пауля был полиглотом от Бога, владел пятью языках, не считая родного немецкого.
А в сорок втором его снова призвали. Не то чтобы он сильно рвался защищать фатерланд под знаменами с крючковатым крестом, но отказать было нельзя. Призвали в качестве военного переводчика, опять же в звании обер-лейтенанта — карьера, прямо скажем, не задалась. И отправили его не куда-нибудь, а прямиком в штаб 6-й армии фельдмаршала Паулюса, которая как раз готовилась взять Сталинград. Ну, чем все закончилось, мы знаем. Зимой сорок третьего обер-лейтенант Отто, тощий, обмороженный, но несломленный духом, вместе с жалкими остатками непобедимой армии попал в советский плен.
Надо сказать, судьба этих первых сталинградских пленных была, мягко говоря, незавидной. Тиф, дизентерия, голод, холод — до конца войны дожили сущие крохи, меньше десяти процентов. Но Отто и тут повезло. Его университетское образование, безупречное знание русского языка и аристократические манеры (которые он умудрился сохранить даже в завшивленном бараке) оказались востребованы руководством НКВД. Вместо того чтобы кайлом махать или валить лес на лесоповале, его определили на «интеллектуальную» работу.