Как я гордился тем, что смог написать текст лекции на английском. Вот, мол, знай наших. Учил язык тысячу лет назад в Консерватории. Конечно, была некая практика в Англии, но чтобы самому написать текст целой лекции! Я сам от себя этого не ожидал. Но все-таки перед тем как выступать, я решил накануне порепетировать. Позвал принимающих нас американцев. Усадил в кресла. Налил чего-то выпить со льдом. Без этого во Флориде вообще ничего не делается. И начал. Читая, поглядывал на слушателей, ожидая восторгов и удивления. Но вместо этого полное равнодушие и даже недоумение. Почувствовав неладное, я остановился.
– Что-то не так?
– Алексей, мы почти ничего не понимаем.
Я, конечно, в шоке. Даю им текст почитать. Слава богу! Текст в порядке. Оказалось, я все произносил не так, не с теми ударениями и интонациями. Недостаточно растягивал губы, недостаточно гундосил носовые звуки и некоторые гроздья гласных произносил не совсем точно. Они мне разжевали каждую фразу, я совершил надругательство над моим речевым аппаратом, но все-таки стал произносить так, что все меня стали понимать.
Назавтра народу в конференц-зал набралось до отказа. Люди стояли вдоль стен. Русскоязычных никого… Мне кажется, их вообще в ту пору во Флориде было очень мало и ничем русским они не интересовались. Ну, что ж, поддержки со стороны ностальгирующей эмиграции не будет.
Я посмотрел на своего ассистента, который должен был включать фонограммы и видеопроекции, он кивнул головой, и я начал.
– Диар лэдиз энд джэнтельмен!
Сказав это, я себя почувствовал как минимум кандидатом в президенты, который, выступая на праймериз в захолустном городке, должен заразить всех энтузиазмом и повести за собой в счастливое будущее.
– Ай пра́удли прэзэ́нт ю…
Что означало: «Я с гордостью представляю вам…»
И дальше я начал рассказывать о театре, о русской музыке, о современной России и о нашей «Современной опере». Звучали фонограммы…
Ассистент после заранее условленных фраз включал проектор. Наконец я сам сел за рояль и начал петь «Аллилуйю» из «Юноны» и «Авось». Меня поддержали с экрана Караченцов, Шанина и Абдулов из английского фильма-спектакля.
Получилось эффектно.
Все были в восторге. Долго аплодировали. После всего ко мне подошла невысокая пожилая женщина, поблагодарила и спросила:
– Вы говорили о России. А Россия – это где? Рядом с Польшей?
И не давая мне ответить:
– А я и не знала, что сейчас в России есть композиторы. Я думала, что после Чайковского, Рахманинова и Шостаковича музыку никто не пишет.
Я хотел было засмеяться и сказать, что, мол, сейчас у нас столько замечательных композиторов, но осекся. Начал вспоминать фамилии тех, кто мог быть известен в Америке, и вдруг понял, что этот во Франции, этот в Германии, этот в Штатах. Перебрал всех в уме, оказалось, что в России в тот момент осталось совсем немного композиторов, да и те вынужденно молчали потому, что… Да что там говорить! Была середина тех самых 90-х, и если кому-то просто удавалось выжить, было уже хорошо.
Пока я предавался этим горестным размышлениям, старушка незаметно удалилась.
Без рекламной кампании ни одни гастроли не обходятся. Радио-, теле- и газетные интервью и другие материалы обязательны. Получилось на тот момент, что виза была у меня одного, и я был обречен отдуваться за всех. Самое страшное – это интервью в прямом телевизионном эфире. Очень не хотелось позориться и вдруг не понять вопроса или на корявом английском ответить. Но мои собеседники и спрашивали помедленнее и незаметно, ненавязчиво подсказывали нужные слова, если я запинался. Словом, как-то справились.
И вот наконец первый спектакль.
На территорию театра «Махафи» можно было въехать только через шлагбаум, у которого юркие и приветливые консьержи проверяли билеты, и типичными напутствиями «энджой йо шоу», «хэв э найс ивнинг» открывали полосатую деревяшку. Из-за этого шлагбаума к въезду выстроилась внушительная очередь из сверкающих отполированных автомобилей. Тут были и американские кары новых моделей, и престижные немецкие «Мерседесы» и «БМВ», и совершенно потрясающие «Понтиаки» и «Бьюики» годов 60–70-х. При этом в идеальном состоянии и сверкающие не меньше своих молодых конкурентов.
Проехав через шлагбаум, машины останавливались у подъезда. Дамы и господа в безупречных вечерних нарядах входили в театр по ковровой дорожке. Температура была эдак под 30. Но ведь был ноябрь, календарная осень, и на многих дамах были меховые боа и палантины. Особым шиком считались не норковые, а из лисицы или песца. В фойе все громко и возбужденно разговаривали, смеялись, пили что-то шипучее, иногда даже настоящее шампанское. Русскоязычной публики не было вообще.
Наши программки и буклеты на английском покупали, впрочем, бегло просмотрев картинки, продолжали смеяться и разговаривать, больше туда не заглядывая. К моему великому ужасу.
