Я-то надеялся, что они перед спектаклем вдумчиво прочитают либретто, вникнут в тонкие перипетии сюжета, и происходящее на сцене будет хоть как-то им понятно. Ведь наше, как принято говорить в Америке, шоу не сопровождалось бегущей строкой или каким-либо другим переводом. И вообще по всему чувствовалось – дамы и господа пришли развлекаться. И никак не готовы сидеть с вытянутыми лицами и сопереживать мучениям героев «Литургии». А из вежливости в Америке никто в зале не высиживает до конца. Просто встают и уходят.
Ну, думаю, может, до антракта досидят, а второй акт будем играть при пустом зале. От этих мыслей под ложечкой холодело, и лоб покрывался испариной.
Хотелось все немедленно отменить, извиниться перед почтеннейшей публикой и куда-нибудь сбежать, а лучше провалиться сквозь землю.
И я сбегал… из фойе за кулисы. Нервно проверял готовность всех служб. Не распаялись ли проводки у микрофонов. Там ли стоит дым-машина, где надо. Закрыт ли наш земной шар черным бархатом.
Все было, конечно, в порядке, и помощник режиссера Варвара Алексеевна успокаивала меня: «Все будет потрясающе, вот увидите!» Я улыбался в ответ. И психовал еще больше. Ведь на карту был поставлен не только успех или неуспех сегодняшнего спектакля, на карте была судьба всего театра. В случае неудачи нам больше никто и гроша ломаного не дал бы.
А уж о провале в Америке наши заклятые друзья раззвонили бы на всю ивановскую, во всех СМИ.
Прозвенел третий звонок.
Почему-то все волнение внезапно пропало. Я сел за пульт вместе со звукорежиссером. По сигналу из-за кулис двигаем микшеры. Первые вибрации низкого гула, и публика мгновенно затихает. На фоне гула страшные тяжелые звуки ударов кувалды о рояльную чугунную раму. От неожиданности – ведь такие звуки они слышат впервые – в зале все застывают. Вдруг внезапно из черного пространства возникает, именно не появляется, а непостижимым образом возникает земной шар с движущимися облаками. И крики тысяч голосов людей, зверей, птиц, вопли плакальщиц, мычание коров на бойне – весь этот звуковой массив надвигается на публику через динамики, окружившие весь зал.
Зрителей как будто вдавливает в кресла.
Ну, слава богу! Главное произошло. Еще не произнесено ни слова, а эмоционально в действие включился весь зал.
И так, на едином дыхании, проносится первый акт.
В антракте, конечно, никто не уходит.
После второго акта в зале овация. Настоящий успех. Мало того, после окончания публика не хочет расходиться и остается в фойе. Мы устраиваем импровизированный концерт. Наш концертмейстер Константин Одегов что-то играет на рояле из Шопена.
Хор поет православные песнопения. Короче говоря, всеобщий восторг, можно выдохнуть и расслабиться.
Хотя расслабиться было не так-то просто. Напряжение было чудовищное, и заснуть удалось только часа в четыре.
А в полдевятого звонок. С трудом открываю глаза. Плохо понимаю, где нахожусь. Пытаюсь снова заснуть, но звонки не прекращаются.
– Алло!
– Алексей, ты читал утренние газеты?
– Я вообще никогда никаких газет по утрам не читаю.
– Найди ближайший магазин и купи «Тампа трибьюн» и «Сан-Пит таймс». Там про тебя и твой театр такое написано.
– Плохо?
– Да ты что! Тебя называют чуть ли не Рембрандтом. Я не хочу пересказывать. Сам почитай.
После этого диалога с нашим американским продюсером сон улетучился в то же мгновение.
Выскакиваю на улицу. Магазин напротив.
Тут же в магазине разворачиваю газеты. От одних заголовков кругом идет голова.
«Из России с глубиной и силой».
«Литургия» превращает тьму в свет сияющей славы».
А потом уже в номере гостиницы читаю:
