— Вот видишь! А если бы я не подключил тебя, такого находчивого, к расследованию? А? То-то и оно! Учись, Шашкин, смотреть вперед, а не под ноги, доверься моему опыту, если хочешь выжить. Кудрявцев доволен?
— Он уехал с чувством исполненного долга.
— Будем считать, что первый этап в нашу пользу. Но держи ухо востро. Чует мое сердце — этим не кончится.
К годовщине Великой Октябрьской социалистической революции готовились все. Но везде по-своему. УНКВД не успевало вывозить к местам захоронений «врагов народа», расстрелянных по приговорам, вынесенным доживающей последние дни малкинской «тройкой»; родильные отделения отмечали высокую рождаемость; революция нуждалась в пушечном мясе; горком партии провел общегородское собрание стахановцев города Краснодара, стремясь поднять их на «досрочное выполнение и перевыполнение сталинских планов». Собрание было шумным, по-большевистски крикливым, со здравицами и проклятиями, с обещаниями и угрозами. Суть его, характер отчетливо выражены в выступлении стахановца паровозного депо Аракельяна:
— Дорогие товарищи, стахановки и стахановцы города Краснодара! — говорил он с таким видом, будто накануне по меньшей мере предотвратил крушение поезда. — Примите от стахановцев партийных и непартийных большевиков Краснодарского железнодорожного узла искренний привет по породу первого предоктябрьского совещания стахановцев нашего города!
Зал взорвался аплодисментами.
— Наш любимый учитель, отец товарищ Сталин говорил о соцсоревновании следующее, что одни работают плохо, другие хорошо. Догоняйте лучших, добивайтесь подъема. В нашем депо наш коллектив, наш командный состав во главе со знатным машинистом, избранником в Верховный Совет товарищем Проценко является замечательным коллективом, который изо дня в день выполняет великое сталинское задание. Наш нарком Лазарь Моисеевич Каганович в своем приказе двести один эс подробно изложил причины, почему мы не справились с задачей тридцать седьмого — тридцать восьмого годов… Товарищи! Еще цельный месяц до Октябрьской революции. Мне сегодня хочется крепко здесь сказать — да здравствует Октябрьская революция, которая сумела освободить трудовое человечество нашей страны, сумела освободить национальные республики от гнета капитализма в России и дала свободу, что молодежь поднимается, овладевает техникой, из самых низких слоев становится знатными людьми! Да здравствует наш любимый нарком Лазарь Моисеевич Каганович! Да здравствует вождь мирового пролетариата товарищ Сталин! Товарищи стахановцы! В честь машиниста локомотива революции товарища Сталина, его верного соратника товарища Кагановича наше стахановское большевистское ура!
В зале гремит троекратное «Ура-а!», звучат долго нескончаемые аплодисменты. «Да здравствует первый наш стахановец — товарищ Сталин!» — кричит председательствующий и снова крики, гром аплодисментов.
Шесть часов прошли в мучительном ожидании. Угроза Сербинова не вызывала сомнений. «Убьет, гад. Такие, как он, слова на ветер не бросают», — думал Воронов и было ему жутко и тоскливо и ныло тело в предчувствии лютых побоев.
Ночью конвоиры доставили его к Березкину, а тот — в кабинет Сербинова. Хозяина на месте не оказалось. За длинным столом у окна, за которым обычно проводятся оперативные совещания руководящего состава Управления, сидел белобрысый битюг. Увидев Воронова, он брезгливо поморщился.
— Этот? — спросил он у Березкина. Тот кивнул утвердительно, и белобрысый отвернулся и стал смотреть в окно, нетерпеливо постукивая пальцами по поверхности стола.
Вошел Сербинов.
— Как ты решил, Воронов, виновен или невиновен? — спросил он походя, пряча в сейф серую папку с замусоленными тесемками.
— Невиновен, — твердо ответил Воронов.
— В подвал его! — крикнул Сербинов, злобно сверкнув глазами, и Березкин с белобрысым, схватив арестованного под мышки, потащили по ступеням вниз. Воронов не сопротивлялся, понимая бесполезность этого занятия. Его втолкнули в темную камеру, со скрежетом распахнув перед ним ромбообразную дверь, и щелкнули выключателем. Под потолком загорелась лампа, осветив неярким светом просторное помещение. У задней стены Воронов увидел лужу крови, а у боковой стены два трупа, сложенных штабелем, небрежно прикрытых грязной мешковиной, пропитанной кровью.
— Стоять! — услышал он резкий голос Сербинова. — Лицом ко мне!
Воронов повиновался. Повернулся лицом к выходу и замер в ожидании.
— Спрашиваю в последний раз: ты будешь давать показания, или продолжишь борьбу со следствием? — жестко спросил Сербинов и подошел к Воронову на расстояние полувытянутой руки.
Воронов отрицательно качнул головой, и Сербинов мощным тычковым ударом в грудь сбил его с ног. Березкин и белобрысый набросились на упавшего, словно стая голодных хищников. Били долго, больно, остервенело.
— Валухин! — кричал Сербинов белобрысому. — Что это за удары? Тебя что, не кормили сегодня? По яйцам его, суку, по яйцам бей!
