Галанова увели в подвал. Что там было — не знаю, я ушел к себе. Я категорически против таких методов допроса, но помешать Сербинову я бы не смог. В такие минуты он звереет, теряет рассудок и бьет, бьет, пока не выбьется из сил. Тронешь его — может применить оружие.
Через некоторое время Галанова, полуживого, притащили в мой кабинет и бросили на пол.
— Сербинов велел тщательно допросить Галанова, — сказал Стерблич. — Он согласился дать показания. Помоги мне усадить его за стол.
Втроем подняли Галанова, посадили в кресло, придвинув к столу так, что он оказался зажатым между спинкой кресла и крышкой стола. Стерблич и Валухин ушли.
— Ну что, Галанов, — спросил я как можно мягче, — будешь писать?
— Буду.
— О чем — тебе сказали?
— Сказали.
— Ну отдохни немного, приди в себя, потом займемся.
Арестованных, которые соглашались давать показания после применения к ним мер физического воздействия, никогда не спускали в камеру до тех пор, пока они письменно не ответят на все поставленные им вопросы. Галанов был так плох, что я растерялся. По-человечески мне стало жаль его, да и здравый смысл подсказывал, что вряд ли Галанов сможет в таком состоянии что-нибудь толково обосновать. Но приказ есть приказ и его надо выполнять. Я положил перед арестованным письменные принадлежности… Писал он быстро, только нес такое, что жутко противоречило стилю моей работы. Я посоветовал ему быть поаккуратней, но он продолжал в том же духе, и когда написал, что он с Осиповым и другими готовили террористический акт против Андрея Андреевича Андреева, бывшего секретаря Северо-Кавказского крайкома ВКП(б), а ныне — секретаря ЦК ВКП(б), я понял, что он дает липу и сказал об этом Сербинову. Сербинов отмахнулся: «Пусть пишет, тебе от этого холодно, что ли? Пишет — значит, готовили. Осипов тоже об этом написал». Да, верно, вспомнил я, Осипов тоже об этом написал. И Литвинов… Значит, они хотят переквалифицировать дело на союзный террор? Ловко. И этим должен заниматься я. У меня засосало под ложечкой и я стал думать, как выйти из этого положения. Да… Так о Галанове: мне действительно часто бывает жаль его. Своим неуступчивым диким нравом он за время пребывания в тюрьме навредил себе, как никто другой. Однажды он пожаловался мне, что надзиратель при раздаче обеда вылавливает из борща мясо. Я позвонил Лободе — начальнику внутренней тюрьмы, и тот дал виновному взбучку. В отместку надзиратель ночью раздел Галанова донага и вывел во двор тюрьмы на мороз, где продержал более получаса. Пришлось вмешаться, наказать надзирателя, а Галанову выдать для обогрева сто граммов водки, теплую одежду и постель, то есть все, что ему было положено по существующим нормам, кроме водки, разумеется, и чего он до сих пор был лишен. Я часто думаю, почему он воюет с ветряными мельницами? Человек в здравом уме, а ведет себя так… Скорей бы закончить это дело! Безумно устал! Несколько лет не был в отпуске!»
В дверь кабинета постучали, и Бироста заметался, словно застигнутый на месте преступления. В панике никак не мог сообразить, куда спрятать дневник, хотя дверца сейфа была открыта настежь. Наконец он вдвинул тетрадь в стопку дел, аккуратно возвышавшуюся на столе, подбежал к двери и повернул ключ. Дверь открылась, и в проеме появился Стерблич с конвертом с сургучными печатями.
— Это тебе из горкома.
— Что тут может быть?
— Ты ж заказывал стенограмму совещания секретарей парткомов — получи.
— А-а! Да-да, спасибо.
— Зачем ты собираешь этот мусор? Думаешь извлечь из него пользу?
— А как же! Там клеймили осиповскую группу — приобщу к делу. Мнение партколлектива, которым он руководил, многое значит. Возможно, кто-то в выступлении назвал доселе неизвестные мне факты.
— Да ни хрена там нет. Собрались, полялякали и разошлись. Ты ж знаешь, как это делается.
— Знаю. Потому и затребовал материалы.
— Ну, смотри. Зайдешь, распишешься за конверт.
Стерблич ушел. Бироста вскрыл пакет и углубился в чтение.
