Валухин, стараясь изо всех сил угодить начальству, бил лежачего ногами в промежность. В уходящем сознании глухо отзывались удары. Воронова обливали холодной водой и, приведя в чувство, снова били.
— Капитан Сербинов, спасите! — кричал Воронов, собрав остатки сил. — Депутат Сербинов…
— А-а-а! Вспомнил о депутате! — Сербинов грязно выругался. — Вспомнил! А раньше ты был о нем иного мнения! Валухин! Где железо? Тащи железо! Я ему сейчас дам депутата! Я его спасу!
Валухин поспешно выхватил из металлического ящика, стоявшего в углу металлический прут и опоясал по спине безответную жертву…
Воронов не выдержал. Он понял: если не остановить сейчас рассвирепевших палачей — убьют. Понял и взмолился о пощаде. Его обмыли холодной водой, одели в какое-то белье, провонявшее карболкой, и полуживого потащили наверх, в кабинет Сербинова. Там он под диктовку Березкина написал заявление на имя Ежова, в котором сообщал о своей принадлежности к троцкистской организации и активной борьбе с советской властью, после чего его вернули в камеру и бережно положили на кровать.
— Выздоравливай, гражданин партийный начальник, — сказал один из конвоиров, — набирайся сил. Впереди еще не одна порка. Здесь убивают медленно, но верно.
Прошло два дня. Воронов еще не мог держаться на ногах, и конвоирам, пришедшим за ним, пришлось тащить его в кабинет Березкина на руках. В кабинете было несколько человек, все нетрезвы. Из присутствующих, кроме Березкина, Воронов узнал Фонштейна, который, встретившись с ними взглядом, дружески подмигнул и по-доброму улыбнулся.
— Ну вот, полюбуйтесь, — хвастливо и весело проговорил Березкин. — Это тот самый Воронов, который несколько месяцев водил Фонштейна за нос. Член крайкома. Достаточно было мне обработать его по методу товарища Ежова — и все. Воронов разоружился и готов написать все, что я ему продиктую. Готов, Воронов? Ну, что молчишь? Готов?
Воронов открыл глаза, наполненные слезами, и молча согласно кивнул.
— Сейчас он напишет, как собирался убить вождя. Не успеем мы распить эту бутылку, а показания будут готовы. Будут готовы, Воронов? Эй! Ну ты чо, опять зашелся? От дурная привычка! Это ты, Фонштейн, научил его: в самый интересный момент теряет сознание.
— Убери ты его на х…, — Фонштейн взял в руку тяжелую бутылку. — Бахвал вонючий! Счас дерну по черепу вот этой бутылкой и ты дашь показания, что готовил покушение вместе с Вороновым.
— Ты чо, очумел? — испугался Березкин. — Поставь бутылку и не выделывайся!
Фонштейн поставил бутылку на подоконник, резко повернулся и, хлопнув дверью, вышел.
— Обиделся, — констатировал Березкин. — Ничего, — он стал разливать вино по стаканам, — остынет — придет за своей порцией. А ты с нами выпьешь, Воронов? Да-а. Ты совсем расклеился. Ну ладно, поваляйся в постели еще дня три, потом приступим к мемуарам. «Мемуары бывшего партийного работника» — звучит? Звучит. Пиши, пока есть возможность.
Березкин вызвал конвой, и Воронова отнесли в камеру.
«Четыре дня я не поднимался с постели, три недели харкал кровью, — писал Воронов в заявлении на имя Военного прокурора. — Несмотря на крайне тяжелое состояние здоровья, Березкин заставил меня писать клеветнические показания, подсказывая, что и как писать. «Пиши, — говорил он, — что ты троцкист с 1931 года, а то с лабинского периода — 1936 года никакой чудак не поверит, стажа нет. Пиши, кто завербовал, больше подробностей: встречи в квартирах, пивных, явки, задания, кто состоял в организации и что каждый делал. Примеров пяток приведи о вредительстве и чтобы обязательно был разговор против Сталина».
Так совершилось мое падение. Я стал на позорный путь клеветы на себя. Иного выхода я не видел. Я знал, что Малкин, Сербинов и другие на почве мести организовали и сфабриковали на меня клеветнический материал, и убедился, что они не остановятся в своем преступлении вплоть до убийства меня.
А умирать убежденному большевику в подвале советской разведки с маркой врага народа тогда, как за стенами живет и здравствует Советская власть и партия, торжествует великая правда Сталина — так умирать тяжело.
Позорный путь вымышленных показаний даст возможность в этих условиях спасти жизнь, встретиться с большевиками из прокуратуры или суда и через них передать партии и Сталину о насилии и вымысле показаний, клевете на себя. Но так как от этих показаний я в свое время буду отказываться, то я решил, во-первых, не подтверждать ни одного «факта», о которых говорят на меня клеветники, выдумать свои «факты», чтобы не связывать себя с ними и легко доказывать впоследствии вымысел. Во-вторых, не клеветать ни на одного честного человека, не толкать органы НКВД на новые аресты, а причислить себя к уже арестованным. Писать подробно и больше, чтобы скорее отстали, но не увлекаться, чтобы через «тройку» шутя не оказаться на кладбище.
