Давая оценку событиям, предшествовавшим восстанию верхнедонцов, Малкин, естественно, кривил душой: официальную точку зрения выдал за свою, сославшись для убедительности на мнение Ленина и СНК. Заметил это Ежов? Не мог не заметить, поскольку, как видно, сам неплохо осведомлен об истинных причинах выступления казаков Верхне-Донского округа против советской власти. Теперь его интересует обстановка на Кубани. Какая она была тогда? Сложная, как везде: против коллективизации был трудовой казак. Против!
Молчание, видимо, затянулось, и нарком не выдержал, поторопил, ухмыляясь:
— Ну, что же ты, Малкин, давай!
— Сложная, как везде, товарищ народный комиссар. Было яростное сопротивление кулачества, с которым зачастую шли середняки, а нередко и беднота, обманутая, конечно. Были контрреволюционные выступления и стремление правых реставраторов объединить их в один мощный кулак. Но мы успешно их подавляли. Я говорил, что в тридцать первом был направлен в Ставрополь для ликвидации второй очереди кулачества, и только в начале тридцать второго прибыл в Краснодар. Борьбу с контрреволюцией и саботажем на Кубани вели тогда специальные оперативные группы, которые возглавляли сотрудники секретно-политического отдела полномочного представительства ОГПУ по Северному Кавказу.
— Какие задачи на них возлагались?
— Они проводили свою работу строго по директивам и указаниям Центральной оперативной группы и ни в какой мере не подчинялись Кубанскому оперативному сектору ОГПУ. Задачи они решали животрепещущие: это, во-первых, ликвидация всех существовавших и вновь возникавших контрреволюционных, офицерских, бандитских, белогвардейских, кулацких организаций и группировок; во-вторых, арест всех бывших офицеров Белой гвардии, недобитых чинов полиции и жандармерии, всех лиц, служивших в контрразведке и ОСВАГе при белых, бывших карателей, бывших станичных атаманов и их помощников, бывших бело-зеленых, а также репатриантов-врангелевцев, вернувшихся из-за границы; в-третьих, арест бежавших из мест ссылки и высылки кулаков и членов их семей, кулаков, белогвардейцев, бандитов и прочих, бежавших от репрессий из других станиц и районов; в-четвертых, арест всех лиц, скупавших и продававших баббит и запчасти к тракторам и автомашинам, всех, кто злостно укрывал хлеб от государства; далее — изъятие у населения нелегально хранившегося со времен гражданской войны огнестрельного оружия и, наконец, инструктаж групп, разыскивающих в земле хлеб, спрятанный населением от советской власти.
— Злоупотребления, конечно, были?
— Да. Были. И перегибы, и мародерство. Особенно среди местных активистов. Обо всех выявленных фактах мы немедленно сообщали руководству краевого ОГПУ и крайкома партии:
— Принимались меры?
— Нас об этом не информировали.
— Ясно. Значит, у вас — как везде? — Ежов, прищурив левый глаз, глянул в глаза Малкину.
— Если судить по приказам Наркомвнудела, в которых обычно давалась оперативная обстановка, и по материалам печати, то — да.
По тону, каким был задан вопрос, Малкин понял, что Ежов разгадал его игру. Разгадал, принял, как должное, а значит, требовать подробного рассказа не будет. В самом деле, зачем ворошить прошлое? Сам сказал: это уже история. Впрочем, для кого как. Для него — Малкина — это еще и опыт, огромный, ничем не заменимый опыт борьбы за существование, и память, которую ничем не затмить…
— Ну-ну, — поторопил нарком, — продолжай.
— В тридцать третьем, в связи с реконструкцией Сочи — курорта, я был направлен туда начальником горотдела НКВД, где работаю и по сей день. За активное разоблачение врагов партии и народа награжден орденом Красной Звезды… Пожалуй, все, товарищ народный комиссар, — Малкин замолчал и устремил вопрошающий взгляд на наркома.
— Да-а, Малкин. Походил ты по Северному Кавказу. Крови, наверное, немало пролил? — то ли с укором, то ли с сожалением произнес нарком.
— Удивительно, но за все это время я ни разу не был ранен, товарищ народный комиссар…
— Не о твоей крови речь, — произнес нарком, тяжело роняя слова. От его добродушия ничего не осталось. Лицо посуровело, в глазах появился стальной блеск.
У Малкина противно заныло под ложечкой. Огромный портрет Сталина в тяжелой раме из красного дерева, висевший на стене за спиной Ежова, качнулся и потерял очертания.
— В твоем рассказе устарела одна деталь, — продолжил нарком, сурово глядя в глаза Малкину, — с сегодняшнего дня ты не начальник Сочинского отдела НКВД, — он резко встал и потянулся к папке.
Малкин с трудом оторвал от стула мгновенно отяжелевшее тело. «Неужели влип? — панически пронзило мозг. — Неужели арест?»
Пока нарком, раскрыв папку, перекладывал хранившиеся в ней документы, Малкин стоял вытянувшись и пожирал глазами маленького человечка в серой косоворотке. «Почему он не в форме? Почему он не в форме? — забилось в голове. — Почему он не в форме, черт бы его побрал?»
