Еще дальше грязно-желтое пламя бьет во все стороны — горит бензовоз. Провал с левой стороны. Мы перелезли на правое полотно. Еще несколько десятков метров — снова провал на мосту. На нас смотрит помутневшими глазами случайно уцелевший вьетнамец, Его перекрученный велосипед валяется по другую сторону провала, сам он жадно курит и повторяет, видимо, бессознательно: «Жаль велосипед… Жаль велосипед…»
Опасаясь, что налет может повториться, мы быстро возвращаемся обратно. Навстречу бегут бригады ремонтников с написанными от руки сейчас, а может быть, и заранее заготовленными лозунгами «Отстоим Лонгбьен!».
Мост перестал действовать. Его бомбардировка, подобно многим другим, не привела, однако, к желаемым для американцев результатам. Да, эшелоны не переправлялись некоторое время через Красную реку. Да, возить грузы поездами гораздо экономичнее, чем автомашинами. Но во Вьетнаме на земле в отличие от неба была не война минут, а война месяцев и лет. Если груз запаздывал, орудия не стреляли несколько дней, потом получали снаряды и начинали стрелять снова. Люди терпеливо ждали подвоза товаров, а если он задерживался, ситуация в целом менялась мало. Положение изменилось бы, если бы на несколько недель был парализован весь транспорт. Но этого американцам никогда не удавалось достигнуть.
В тот же день начали действовать первые паромы через Красную реку. Несколько дней у причалов выстраивались громадные очереди автомашин и велосипедистов: у местных служб не было опыта в организации движения. 12 августа во время нового налета мы заметили, как в Заляме упал американский самолет, и попытались переправиться, чтобы сфотографировать обломки. Это заняло несколько часов. Когда пристали к левому берегу, сгущались сумерки, фотографировать было нельзя, мы вернулись обратно тем же паромом.
Потом появились понтонные мосты, один, два, три, специальные паромы для велосипедистов, переправа начала действовать ритмично. А понтонный мост, ну, предположим, разбомбят, ну, утопят два-три звена, остальные уплывут вниз по реке или останутся здесь на якорях. Их соберут, соединят — и снова пошли машины.
Примерно через месяц после первой бомбежки Лонгбьен восстановили. Американцы его снова разбомбили. Затем его опять восстановили. Так три раза. Составы и автомашины шли мимо обрушившихся в воду ферм, перекрученных балок. Трудно было сооружать новые быки на самой стремнине, но и с этим справились.
Возможно, противник рассчитывал, что удар по мосту в августе — месяце гроз, тайфунов и высокой воды — будет особенно ощутимым. Хлестали тропические ливни, но паромы не переставали работать.
В Ханое зрелище грозы было бесподобным. Лиловые тяжелые тучи надвигаются быстро. Они закрыли небо и придавили воспаленный от зноя город. На несколько минут стало нечем дышать. Потом небо раскололось могучими молниями, и с него водопадами забила вода стеной. Водосточные трубы захлебнулись. Потоки низвергались с крыш. Улицу рядом с нашим домом затопило. Вода поднималась выше щиколоток. У нас залило двор, гараж.
Набухали ханойские озера, но ливень не кончался. Казалось, давно бы пора прекратиться ливню, а он все хлестал. Вода прибывала. Некоторые улицы превратились в реки. Машины шли по ним, как катера. Площадь Бадинь стала озером. Мутная Красная река тяжело вздымалась, била в подножие плотин, защищающих город. Там дежурили тысячи людей. Грязно-красные волны бросались на штурм дамб. Правда, мне рассказывали, что Ханою наводнение в нормальные, невоенные годы не страшно. Если возникала угроза, что вода вот-вот перехлестнет через городские дамбы, открывали шлюзы в других районах. И вода затопляла большие площади рисовых полей, но сам город удавалось спасти.
После бомбардировки моста и Заляма ожидали новых налетов. Жители спешно эвакуировались. По тому, каким редким стал поток велосипедистов даже в часы пик, можно было утверждать наверняка, что в столице осталось меньше половины населения.
Как-то я прошелся по Шелковой улице, что ведет от озера Возвращенного меча к центральному рынку. В сплошных торговых рядах было открыто четыре-пять лавчонок.
21 августа 1967 года. Почти непрерывные объявления по радио о том, что «май бай ми» близко от города. Вой сирен. Небо раскалывается от грохота. Налет. Массированный. Короткое затишье, снова рев, снова в воздухе мелькают хищные дюралевые птицы. Горят дома, снуют туда и сюда пожарные.
Около часу возвращаюсь домой, набрасываю план репортажа в надежде, что, когда вызовут, буду диктовать. Прошло полчаса, час, полтора. Связи нет.
Мы долго пытались «прорваться» в Москву через Пекин, затем выяснили, что телеграфной связи тоже не было.
Вечером мы направились есть мороженое в ресторан «Бохо». Там сидел новый корреспондент Франс Пресс Бернар Кабан, ел лягушек, запеченных в тесте, запивая их болгарским вином. Он в этот день оказался «коммуникабельным» и смог послать короткую телеграмму о налетах на Ханой то ли через Гонконг, то ли еще как-нибудь.
