Мы не отходили от радиоприемников. Никаких сообщений о том, как сирийское правительство реагирует на резолюцию Совета Безопасности, по-прежнему не было. Настала «ночь предопределения» — кульминационный пункт месяца рамадана. В эту ночь, по мусульманской легенде, Аллах послал с архангелом Гавриилом на землю Коран. По радио передавали молитву из мечети Омейядов и проповедь главного муфтия. Само сочетание слов «ночь предопределения» с боями на фронте электризовало толпу. В мечети и вокруг нее собрались десятки тысяч человек. Слышались вздохи и выкрики. Голос проповедника звенел: «А кто даст тебе знать, что такое ночь предопределения? Ночь предопределения лучше тысячи месяцев… Она — мир до восхода зари».
Бои на Джебель-Шейхе достигли апогея. На головы отборных сирийских подразделений были сброшены лучшие израильские десантники. Схватки дошли до рукопашной. А в воздухе сшибались десятки самолетов с той и с другой стороны. Большую часть Джебель-Шейха арабы удержали до перемирия.
Наконец сирийское правительство приняло решение Совета Безопасности. Ирак не согласился с ним, но начал отводить свои войска с сирийско-израильской линии перемирия.
Моя работа в Дамаске закончилась.
По знакомой автостраде мимо сгоревшего нефтехранилища я поехал в Хомс, откуда свернул на Латакию — главный сирийский порт. Навстречу двигались только что выгруженные танки, грузовики с боеприпасами. В душной Латакии я остановился в гостинице «Джеляль». Ее содержал старый сириец-христианин. Он старался создать в небольшом старом доме семейную обстановку. Работали в нем в основном родственники. Жена хозяина готовила, а взрослые дети, вернувшись с дежурства в отряде ополчения и повесив автоматы на крючки, надевали белые фартуки официантов. Старик подсел ко мне и долго рассказывал, как его брат пятьдесят пять лет назад учился в русской православной школе в Палестине, а также о том, какие именитые гости жили в его заведении. «О бездушие современных отелей, — думал я, — о уют и человечность старых гостиниц со скрипучими половицами…»
Утром я отправился в порт, побывал на нескольких наших судах, познакомился с сирийскими рабочими. Грузчик Халид Таляти показался мне одним из героев произведений Ханны Мины. Коренастый, крепкий, острый на словцо, любитель посидеть в кофейне, поиграть в нарды, но когда надо — хваткий и злой в работе. Его племянник был в армии. Грузчики работали, не выходя из порта по нескольку суток. Горели нефтехранилища, и грязно-желтое пламя освещало затемненный город. На внешнем рейде торчали из воды надстройки японского и греческого судов, потопленных израильтянами. Советские транспорты входили в порт с раздраенными трюмами и подъемными механизмами наготове. Их сопровождали эсминцы нашей Средиземноморской эскадры. Экипажи транспортов трудились бок о бок с сирийцами. Суда, которые раньше разгружались за две недели, во время войны загружаются за одни сутки.
В самом начале военных действий израильские катера подбили тремя ракетами советское транспортное судно «Илья Мечников» в порту Тартус. Два других советских корабля подошли к горящему «Мечникову», и три команды несколько часов пытались потушить пожар. Когда создалась угроза взрыва, «Мечникова» выбросило на мель. Последовало известное заявление ТАСС. После этого ни одно советское судно не подвергалось нападению израильтян.
Накануне отъезда из Дамаска я встречался с министром планирования Мустафой Халляджем, экономистом и немного поэтом.
— Израиль хотел бы отбросить Сирию назад, законсервировать бедность и отсталость, — говорил он.
— За какое время вы надеетесь восстановить разрушенное?
— Сейчас трудно сказать. Наша надежда сейчас — гидроузел в Табке.
Редакция дала мне задание после окончания военных действий посетить строительство гидроузла на Евфрате. Время у меня было, и по дороге в Табку я завернул в город Хаму, чтобы посмотреть знаменитые нории.
Я вышел из автомашины и остановился около заросших тиной гигантских водоподъемных колес. Древность оставила нам затянутые песком развалины, ломкие манускрипты, идеи, измененные до неузнаваемости. Но редко где можно встретить механизмы, которые трудились бы на человека уже два тысячелетия. Через сирийский город Хаму прошли римляне, византийцы, крестоносцы, мамлюки, турки, французы, а эти нории все скрипят и скрипят и подают по акведукам воду на поля.
Я вслушался. В плеске падающей воды кто-то, может быть, услышит победный клич древнего изобретателя этих механизмов. А мне в тележном скрипе норий почудился вечный стон истосковавшейся сирийской земли: «Воды, воды!..» Ведь нории не могли утолить ее жажды.
