Он сидел передо мной, этот бывший крестьянин, с лицом, рано покрывшимся морщинами, но на нем не было выражения забитости или униженности. Это было гордое лицо человека, который знает свое место и свое дело. Каждый раз, надевая маску и беря в руки сверкающий огнем аппарат, Шехуд чувствовал себя человеком. В нем проснулось достоинство.
Его обучил русский. Этого он никогда не забудет, хотя честно признался, что сохранил в памяти лишь имя своего учителя — Иван.
Узкая асфальтированная дорога привела меня к сирийско-турецкой границе. Солнце клонилось к закату. В долинах густели тени. Воздух был легким и свежим. Сирийские пограничники проверили мои документы, пожали руку и подняли шлагбаум.
Теплый, влажный ветер с моря почти не освежал. На волнах у причала бились катера и шлюпки. На рейде прерывистой цепочкой светились огни крупных судов. Море, слегка фосфоресцируя, ласково плескалось.
Ко мне подошел неопрятно одетый европеец. Он оказался голландским матросом, который пропил на берегу все, что у него было, отстал от судна и теперь искал денег, чтобы выпить еще. Голландец спросил меня, не такой ли я матрос-горемыка, как он, и, получив отрицательный ответ, потащился прочь. Два японца, на лицах которых формально вежливое подобострастие давно сменилось выражением превосходства над всеми окружающими, спросили меня на ломаном английском языке, где можно «повеселиться». Я ответил, что не знаю.
Причал опустел. Хотелось долго-долго стоять, слушая плеск волн, и вдыхать ветер с океана.
Пробили часы на городской башне, построенной по подобию лондонского Биг-Бена. И хотя часы показывали неточное время, они напомнили мне, что пора возвращаться в гостиницу, чтобы не пропустить ужин. Я прошел мимо лодки — копилки общества помощи слепым и очутился в районе Адена, который при англичанах назывался Стимер-пойнт, а сейчас Тавахи. За линией лавок улица резко поднималась вверх, и по ней карабкались жалкие хибарки, слепленные из старых ящиков, ржавых железных листов. Такие жилища в Адене можно встретить повсюду на склонах гор.
Лавки излучали транзисторно-магнитофонное изобилие беспошлинного города-порта. В их дверях стояли скучающие торговцы. Туристов было мало. Тогда, в 1969 году, Суэцкий канал был закрыт, он постепенно затягивался песком, и в Аден заходило в пять раз меньше судов, чем до 1967 года. Местные жители почти не покупали фотоаппаратов, часов, радиоприемников, магнитофонов, проигрывателей, биноклей, духов. Стимер» пойнт разорялся. Многие лавки слепо глядели закрытыми ржавыми жалюзи.
Торговцы, уловив каким-то чутьем, что я русский, кричали: «Эй, бадходи, басмотрим блаш, бальто для мадам хотшешь?..»
Плотное, горячее дыхание Адена осталось за дверьми гостиницы «Амбассадор», и лицо овеяла прохлада кондиционированного воздуха. За стойкой администратор регистрировал прибывших, отвечал на звонки, гонял вверх и вниз коридорных.
К выходу вслед за своими модными чемоданами важно прошествовал богатый кениец в живописных оранжевых одеждах. Бодрящаяся старушка американка, наверняка член какого-нибудь благотворительного или религиозного общества, о чем-то кудахтала со своей спутницей. Они купили «местный» сувенир японского или египетского производства и теперь делились впечатлениями. У стойки бара тянула пиво накрашенная танцовщица Сюзи, приехавшая на гастроли. Она уже не первой молодости, из тех, что «вышли в тираж» в Каире или Бейруте. Около нее увивался ливиец в тесном костюмчике — торговец сушеной рыбой. Казалось, будто, переступив порог гостиницы, ты на другом континенте, а не в раскаленном Адене.
Утром за мной заехали друзья, и мы отправились осматривать Аден, называемый арабами «Глазом Йемена».
Когда-то на месте, где он сейчас стоит, вскипела вода и чудовищная подземная сила выбросила потоки раскаленной лавы. Зыбучая масса застыла гигантской вулканической скалой. Впоследствии песчаная коса соединила ее с Аравией.
Угрюмые скалы Адена породили мрачные легенды: арабы утверждают, что именно здесь похоронен братоубийца Каин. Ибн Баттута, арабский путешественник, сообщал, что в Адене не было ни воды, ни деревьев. Его современник Ибн Муджавар утверждал: «Климат Адена таков, что вино за десять дней превращается в уксус». Киплинг назвал Аден «раскаленной печкой в казарме».
