Во время съемок она всегда пыталась показать максимум того, на что была способна. Конечно, это было из-за ее воспитания, воспитания, с которым ей привили веру в то, что, если тебе платят за работу — зашиваешь ли ты порванное кружево, чистишь ли раковину или играешь в кино, — ты должна дать своему работодателю то, за что он тебе платит. Платит за то, чтобы быть очарованной шейхом, храбро и благородно умирать на эшафоте, предводительствовать армиями, грабить города и побеждать тиранов. За то, чтобы быть королем Вавилона и воспылать запретной любовью к христианской рабыне...
И вообще-то, думала Алиса, для поднявшейся горничной с выдуманным именем я живу весьма неплохо.
Концерт, на котором Конрад, все еще сходивший с ума от любви к новорожденной дочке, собирался играть музыку, написанную для нее, должен был состояться вечером в самом начале лета 1938 года, когда Деборе только-только исполнился год. Это будет пышное мероприятие, радостно говорил Конрад. Люди с нескольких континентов соберутся, чтобы послушать его музыку, и это будет невероятный успех, а все благодаря его очаровательной дочурке. Лукреция будет сидеть в ложе у сцены, и на ней будет что-то ослепительно красивое.
— Тогда я буду ослепительно разорена, — сказала Алиса, но наведалась в модные дома «Ланвин» и «Ворт».
Тем вечером перед концертом Алисе не хотелось оставлять крепенькую малышку со смышлеными глазками на попечение няни. Алиса, которая вернулась к съемкам в кино, когда Деборе исполнилось шесть месяцев, давно привыкла к долгим расставаниям с ребенком и не считала, что у нее были сильно выражены какие-то материнские инстинкты, поняла, что прижимает ребенка к себе и покрывает маленькое нежное личико поцелуями.
— Это должен быть твой вечер, Дебора, — говорила Алиса малышке. — Это только твоя музыка, и ты должна быть там, слушать, одетая в шелковое платьице, с ленточками в волосах. Когда-нибудь твой папа сыграет для тебя в большом зале, я обещаю, что он сыграет.
— Она будет в полном порядке, мадам, — говорила няня, сухая нидерландка.
— Да, я знаю.
Алиса заказала для концерта нефритово-зеленое вечернее платье с открытой спиной, а на плечи накинула большую черно-зеленую полосатую шелковую шаль, которая закрывала всю ее фигуру почти до щиколоток. Ее волосы были разделены на прядки, усеянные маленькими блестящими изумрудами, а на ногах у нее были зеленые атласные туфельки с аккуратными четырехдюймовыми каблучками. Они были невероятно неудобными, но ей не придется много ходить. От такси до театрального фойе, от фойе до ложи, возможно, глоток шампанского в шумном баре в антракте, после концерта ужин где-нибудь с Конрадом и дюжиной гостей. А потом такси до дома. Так что было не очень важно, четыре дюйма у нее каблуки или пять, кожаные у нее туфли или нет обуви вообще. Она сделала блестящий педикюр серебряного цвета в тон маникюру и надела серебряную цепочку на одну из лодыжек.
В то время как большинство женщин начинали носить волосы собранными в валик или тщательно завитыми, по вечерам надевая позолоченные сеточки для волос, Алиса оставалась верна своему стилю и оставляла распущенными гладкие блестящие волосы цвета воронова крыла. Ее стрижкой занимался шикарный модный французский парикмахер на Ринг-штрассе, но красила волосы она всегда сама и в одиночестве — представьте, если бы все узнали, что Лукреция фон Вольф, эта скандальная черноволосая искусительница, на самом деле красит волосы! И это было довольно интересно — маскироваться и становиться незаметной, чтобы потом идти в один из множества маленьких магазинчиков на окраине Вены и покупать краску для волос.
Зал был полон людей в яркой одежде, а в воздухе носилось приятное бормотание ожидающих концерта зрителей. Баронессу проводили в ложу, — которая была расположена очень близко к сцене, так что большая часть зала видела ее, — и находилась как раз напротив блестящего «Бернстайна». («Я не буду смотреть на тебя во время концерта, — серьезно объяснял Конрад. — Потому что, если я начну играть, я забуду обо всем, что меня окружает».)
Но он послал ей воздушный поцелуй, когда вышел на сцену, и Лукреция ответила ему своей уже ставшей знаменитой кошачьей улыбкой. Она смотрела, как он садится за рояль, нетерпеливо откидывая назад фалды фрака. Он снял тяжелые золотые запонки и кольцо-печатку из оникса и положил их сбоку от клавиш. Он выглядел красивым и аристократичным, а резкая строгость белого галстука и фрака очень шла ему.
Зал затих в ожидании. Некоторые были здесь только потому, что это было громкое событие, и их должны были там видеть, но очень много людей пришли оттого, что они действительно интересовались музыкой, восхищались Конрадом Кляйном и хотели услышать его новый фортепианный концерт.