Воспоминание заставило губы Эдмунда изогнуться, почти улыбнуться. И тут же изображение в зеркале тоже почти улыбнулось, и сейчас уже не было сомнений — это была определенно не его улыбка. Это была улыбка молодого человека, который однажды обладал достаточным очарованием, чтобы привлечь безнравственную, развратную даму — даму с кожей словно фарфор и волосами, как блестящий шелк... Молодого человека, который убил и избежал последствий убийства... Молодого человека с волосами цвета меда, сияющего на солнце; эта улыбка была очаровательна...
Криспин. Криспин стоял в туманной глубине зеркала, глядя на Эдмунда, говоря с Эдмундом в его собственной голове.
«Я всегда буду с тобой, — говорил голос Криспина так, как он говорил маленькому Эдмунду. — Помни, Эдмунд... Тебе никто не будет нужен, потому что, что бы ты ни сделал и куда бы ты ни пошел, я всегда буду с тобой, чтобы помочь тебе...»
Прошло много-много времени, прежде чем Эдмунд вспомнил, что за пределами дома был мир, и что-то должно было быть сделано, и как-то ему нужно было добраться до телефона и позвонить в «скорую помощь». Безликий голос ответил, и Эдмунд идеально спокойным тоном сказал, что его отец только что умер, что он был с отцом один и не знал, что должен делать, но подумал, что лучше начать с доктора, который лечил его отца.
Да, он был вполне уверен, что отец умер, сказал он. Нет, не было никакой надежды, что он жив. Поэтому не мог бы доктор или кто-то из его коллег приехать как можно быстрее? Да, он понимает, что, пока они узнают, кто сейчас на дежурстве, пройдет какое-то время. Нет, конечно, он не уйдет из дому в это время. Он подумал, считал ли говоривший, что он собирался уйти из дому ночью и болтаться где-то, пока смертельный холод сковывает тело его отца.
Но он выслушал, как ему объясняли, что надо позвонить 999, а потом ледяным тоном сказал, что, так как его отец был без сомнения мертв, не было смысла вызывать «скорую», которая могла быть более необходима где-то в другом месте, не говоря уже о том, чтобы перебудить всю округу воем и световыми вспышками сирены. Ему были нужны только доктор и гробовщик, и ему было все равно, кто приедет первым. Голос нашел это замечание неуместным и строго сказал, что дежурный врач приедет, как только сможет.
Эдмунд прождал этого молодого, очень взъерошенного дежурного врача три часа. Он просидел на полу на лестничной площадке, держа дверь ванной открытой, глядя на тело своего отца, пытаясь не думать, что он будет делать, если ужасная голова с двумя парами приоткрытых губ — одни мертвенно-бледные, другие — запекшиеся от крови — вдруг повернется к двери.
Пока он ждал, часы внизу отмеряли своим ровным тиканьем минуты, а затем часы.
Убитые. Конрад Кляйн. Лео Драйер. Марианна и Брюс Трент.
Эдмунд долго слушал ритмичные тикающие голоса, и очень медленно он начал понимать, что Криспин — настоящий Криспин, который был молодым, очаровательным и полным уверенности, — заполнял его, и он знал, что Криспин будет оставаться с ним, не важно, что он, Эдмунд, будет делать. Он слышал голос Криспина в тиканье часов и в шуме дождя, похожем на хихиканье домового, когда дождевые потоки сбегали вниз по водосточным трубам.
Незадолго до рассвета тело Криспина наконец-то начало коченеть, опускаясь в холодную воду, и вода билась о края ванны, добавляя свой плещущийся голос к голосу тикающих часов.
После пожара Люси торжественно поклялась никогда не забывать родителей, всегда помнить, как они выглядели и как звучали их голоса. Но, хотя она очень сильно старалась, через какое-то время воспоминания стали смутными и неопределенными. Она помнила много смеха, иногда чересчур пронзительного, и много ярко одетых людей, маленькими глотками пьющих напитки по вечерам и на уик-эндах, но через какое-то время это стало казаться нереальным, как будто она видела фигуры на сцене.