Он сунул руку за стойку бара, схватил бутылку «Джека Дэниэлса» и поставил ее на стойку перед собой. Закрыв глаза, он представил себе, как Сэм стоит за стойкой бара, как она вертит и подбрасывает бутылку в руке. Он не хотел пить «Джека». Он хотел вдохнуть его, каждую каплю, пока его сердце не остановится, а мозг не перестанет думать. И все же где-то в глубине сознания он слышал голос Сорена.
Как жаль, что ему нечего было праздновать.
Может, сегодня был католический праздник или что-то в этом роде. Он отодвинул бутылку в сторону, снял трубку телефона за стойкой и набрал номер.
— Какой сегодня день? — спросил Кинсли.
— Воскресенье, — ответил Сорен, а это значит, прошло еще одиннадцать лет.
— Разве сегодня не День святого или праздник?
— Это всегда День святого. Это также День Благодарения духовенства, по словам Дианы. Кажется, это единственное объяснение, почему мой стол завален выпечкой, — ответил Сорен с крайним изумлением.
— День Благодарения Духовенства. Пойдет. Уже в пути.
— В пути?
— Да. Мне нужно напиться. Я подавлен, несчастен и зол. А ты сказал, что я не могу пить, если только не праздную что-нибудь. Мы с тобой может вместе отпраздновать День Благодарения духовенства. И ты должен мне. Я уничтожил Первого Пресвитерианца ради тебя.
— Я должен тебе?
— Oui.
Сорен молчал. Кингсли ждал.
— В доме священника в девять, — сказал Сорен.
— Ты тоже хочешь отметить?
— Я священник, влюбленный в шестнадцатилетнюю девушку. Возьми бутылку побольше. Мы ее вылакаем.
Кингсли лежал на полу с почти пустой бутылкой «Пино нуар» в одной руке и полным бокалом в другой. Сорен сидел за роялем и играл знакомую мелодию. Он был в джинсах и черной футболке, и, если бы Кингсли смог игнорировать кресты на стене и Библии на столе, то мог почти забыть, что Сорен священник. Освещенная лампой комната пульсировала в такт музыке. Отрывок закончился, и Сорен развернулся на скамье.
— Хорошая песня, — сказал Кингсли, салютуя бокалом вина.
— Понятия не имею, что это такое, — ответил Сорен. — Я услышал ее, когда навещал тебя в госпитале. Я провел последнюю неделю, пытаясь придумать мелодию. Она тебе знакома?
— Называется «Purple Rain». — У Сэм был этот диск. У нее была огромная музыкальная коллекция, один день он приходил домой под Принса, а на следующий под Nine Inch Nails. Однажды в дождливый четверг он застал ее и Блейз танцующими под песню «Шалтай-Болтай». — Я куплю тебе копию.
— «Purple Rain»? Кто композитор?
— Мужчина под именем Принс.
— Принс? Он настоящий принц?
— Я так не думаю. Но разве я настоящий король? — спросил Кингсли и пренебрежительно пожал плечами. — Пфф.
— Пффф? — повторил Сорен. — Пффф? Это по-французски что-то значит?
— Это пфф на французском, — объяснил Кингсли. — Где ты достал рояль? Ты священник без денег.
Сорен поднял свой бокал.
— Я рассказал своей сестре Элизабет, как наш дорогой отец пытался отговорить меня с помощью «Дукати» от поступления в семинарию. Она сказала, что купит мне «Стейнвей», если меня посвятят в сан. Я подумал, что она шутит. Рояль появился в июне.
— Ах… Элизабет. Ты все еще разговариваешь с ней?
— Она моя сестра, а не бывшая подружка.
— А это, mon ami, спорный момент, — сказал Кингсли, наблюдая, как бордовая жидкость кружится в бокале. — Вы хорошо ладите, ты и она? Ты и ее? Черт, ненавижу английский. Tu et elle.
— Мы… лучше. Мы стараемся не находиться в одной комнате вместе. Слишком много воспоминаний. — Он уставился на вино, словно в красное зеркало. — Но мы разговариваем по телефону раз или два в месяц.
— Насколько ты пьян? — спросил Кингсли, поднимая голову, чтобы посмотреть на Сорена. Комната под Кингсли плыла, и он мог поклясться, что слышал шум океана. — Я что, на лодке?
— Пять.
— Я на пяти лодках?
— Нет, я пьян на пять. Ты не на лодке.
— Пять?
— По шкале от одного до пяти.
— День Благодарения Духовенства… — сказал Кингсли. — И почему я раньше не отмечал этот праздник?
— Он был придуман в прошлом году.
— Это все объясняет. — Кингсли перекатился и скрестил ноги. Он сел рядом с камином, в котором не было огня. В этом была какая-то символика, какой-то смысл. Если бы он был трезв, то понял бы. А поскольку это было не так, он просто решил разжечь огонь. — У тебя есть зажигалка? Я оставил свою дома.
— Тебе запрещено разводить огонь, когда ты так пьян, что думаешь, будто находишься на лодке.
Сорен встал и подошел к Кингсли. По крайней мере, Кингсли так думал. Сорен протянул ему руку, и Кингсли пожал ее.
— Я не руку просил, Кингсли. Я забираю у тебя бутылку вина.
— А вот это больше похоже на тебя, — сказал Кингсли, вынимая свою руку из хватки Сорена и заменяя ее бутылкой. — Держать за руку никогда не было в твоем стиле.
— Я держал тебя за руку, — напомнил Сорен. — Не так ли?
— Ты держал меня за запястье, — поправил Кингсли. — И чуть не сломал его.
— Запястье — это часть руки, — возразил он без малейшего намека на раскаяние. Сорен отнес бутылку на кухню.
— Я не жаловался. Мне нравилось. Ты можешь сломать мое запястье, когда захочешь.
