— А сейчас ты говоришь на русском. Подумал, что тебе стоит знать, если ты сам не осознаешь.
— А ты говоришь на английском, — ответил Кингсли.
— И?
— Ты говоришь на нем с британским акцентом.
— Разве?
— Ты говоришь, как Джон Мейджор.
— Сколько градусов в этом вине? — спросил Сорен, изучая бутылку.
Кингсли мысленно переключил мозг обратно на английский. Он надеялся, что получилось.
— На каком я сейчас говорю?
— На английском, — ответил Сорен. — Более-менее.
— Bon. И нельзя так делать. Нельзя наливать «Пино» в бокал с «Каберне Совиньон». Это хуже инцеста.
Сорен проигнорировал его и закончил выливать остатки своего «Пино» в бокал с «Каберне».
— Могу я спросить, на какое направление указывает твой моральный компас? — задал вопрос Сорен, вернувшись в гостиную и снова усевшись в кресло. Кингсли махнул в ту сторону, куда указывал его моральный компас.
— Я так и думал, — ответил Сорен.
— Мне нравится твой дом, — похвалил Кингсли, оглядываясь по сторонам. — Он похож на дом маленького волшебника.
— Спасибо. Ты так считаешь?
— Он небольшой и симпатичный, и у тебя есть деревья. Что это за слово? Уютный.
— Хюгге, — ответил Сорен.
— Никакого датского, — попросил Кингсли. — Что угодно, кроме датского.
— Ja, датский. Слово, которое ты ищешь, это хюгге. Уют, комфорт и быть окруженным друзьями и семьей. Хюгге.
— Я пытался учить датский. Злой язык.
— Не самый простой язык для изучения, — согласился Сорен. — Даже другие скандинавы испытывают трудности. Они хотели, чтобы ты выучил его ради работы?
Сорен сделал подозрительное ударение на слове «работа». Кингсли не винил его за это.
— Non.
— Тогда зачем ты пытался выучить его?
— Потому что однажды ты сказал мне что-то по-датски, и я хотел знать, что это было.
— Ты мог бы спросить.
— И ты бы ответил, если бы я спросил?
— Скорее всего, нет. Я, конечно, не сказал бы тебе правду, — сказал Сорен, улыбаясь поверх своего бокала. Улыбка, садизм и вино в одночасье ударили Кингсли. Он снова откинулся на спину и посмотрел на Сорена с пола.
— У тебя самые интересные глаза из всех мужчин, которых я когда-либо встречал.
— Кингсли.
— Мне нужен мой клуб, и я не могу его получить. Дай мне еще алкоголя.
— У тебя будет твой клуб. Найди другое здание. И я закрываю лавочку.
Кингсли швырнул пустой бокал в холодный камин и наслаждался его звуком осколков. Сорен ни слова не сказал.
— Этот отель, я люблю его — красивый, брошенный, затерянный. Она нуждается во мне.
— Она нуждается в тебе? Хочешь сказать, он нуждается в тебе?
Кингсли проигнорировал его.
— И он безопасный. Я посмотрел. Два выхода. Легко наблюдать, легко охранять, легко защищать людей внутри.
— Кого ты защищаешь?
Кингсли помолчал, прежде чем ответить. В эту паузу он подумал обо всех людях, которых подвел. Госпожа Фелиция. Лаклан. Ирина. Сэм.
Себя.
— Госпожа Ирина. Она моя русская. Муж трахал ее каждую ночь, рассказала она. Говорил, это его супружеский долг. Больная, уставшая, с месячными — ему было плевать. Даже если она отказывала. Моя Ирина. Которая работает на меня. С кем я играл. Ей двадцать два, и ее муж… — Кингсли посмотрел Сорену в глаза. — Я был твоим рабом. Помнишь?
— Помню.
— Я принадлежал тебе… телом и душой. А знаешь, почему я принадлежал тебе?
Сорен внимательно смотрел на него. Кингсли был уверен, что Сорен уже знает ответ, но все же сказал: — Потому что хотел, чтобы ты относился ко мне как к своей собственности. И хотел, чтобы ты причинял мне боль. И именно это делало это правильным. Делало это красивым. Муж Ирины обращался с ней как с рабыней. Она не хотела этого. Она была его рабыней, и это не было правильным и не было красивым.
— Это хорошо, что ты сделал для нее. То, что ты делаешь для нее.
— Знаешь, кто познакомил меня с ней, с Ириной?
— Кто? — Он встал, сделал два шага вперед и затем сел на пол рядом с Кингсли.
— Он коп. Участковый. Купер. Большой парень, большой, как дом. И еще он черный. Вырос в Гарлеме. Сабмиссив. Любит подчиняться женщинам.
— Те, кого меньше всего подозреваешь.
— Он боится, что его отряд узнает, кто он. Огромнейший мужчина боится других мужчин, меньших мужчин. Это неправильно.
— Да, это неправильно.
Кингсли повернул голову к Сорену.
— Они прикрепляли электроды к Сэм, потому что она любит девочек. Они накачивали ее наркотиками, чтобы ее тошнило, пока она сидела, привязанной к стулу, и заставляли ее смотреть лесбийское порно. Ей было шестнадцать. У нее до сих пор шрамы от ожогов. Хочешь посмотреть мне в глаза и сказать, что такие как мы не нуждаются в защите?
— Я знаю, что нуждаются, — не стал спорить Сорен. — И даже больше. На руках Элеонор шрамы от ожогов, которые она сама себе причинила. Ожоги второй степени.
— Кто-то должен научить ее правильно причинять себе боль.
— Да, кто-то должен.
