— Ничего, — ответила она. — К сожалению. Нет более медленно работающей организации в городе, чем департамент здравоохранения. И это в хороший день.
— И сегодня не самый удачный день?
— Да, сегодня плохой день, — ответила Мэгги, отрывая листок бумаги и подбрасывая его в воздух. Он всегда обожал ее драматизм. — Все бумаги «в обработке», что на их языке «мы ничего не делаем с этим случаем, так что сиди там и помалкивай». Должно быть, ты кого-то всерьез разозлил.
Кингсли вытянул ноги, закинул их на сиденье стула рядом с Мэгги и скрестил лодыжки.
— Вполне возможно.
— О, я знаю, что это возможно. Я спала с тобой, помнишь? Ты самый невыносимый человек, которого я когда-либо встречала, и, учитывая, что единственные люди, которых я знаю, это другие адвокаты, и я использую термин «люди», это о чем-то да говорит.
Кингсли прищурился, глядя на нее. Он познакомился с Мэгги много лет назад, когда его послали на долгосрочное задание под прикрытием на Манхэттен. Пожилая, богатая, уважаемая и могущественная, Мэгги была также сексуальным сабмиссивом, которая ничего так не любила, как проводить всю ночь на четвереньках ради мужчины. Он получал огромное удовольствие, заставляя ее колени гореть два месяца подряд.
— Ты скучаешь по мне, не так ли? — спросил он ее.
— Нет.
— Как ты думаешь, если бы я не вернулся во Францию, мы бы все еще были вместе? — поинтересовался он.
— Кингсли? — Мэгги потянулась через стол и щелкнула пальцами у него перед носом. — Сосредоточься. Твой клуб уже месяц как закрыт. Мы можем поговорить о том, сколько денег ты теряешь и почему?
— У меня полно денег.
— Неужели тебе безразличны люди, которые работали на тебя и потеряли работу?
— Я все еще плачу им.
— Когда ты успел стать таким альтруистом?
— Я очень щедрый человек. Оргазмы, порка, ожоги от ковра, — напомнил он ей.
— Я ухожу. Когда будешь готов обсудить свою юридическую ситуацию, позвони в офис. — Она собрала свои вещи и встала. Кингсли схватил ее за запястье и потянул обратно на стул. Как он и ожидал, она не сопротивлялась.
— Прости, — сказал он, придвигая свой стул прямо к ней. — Я готов. Это моя собственная вина, и именно поэтому я не хочу говорить об этом. Но должен. Ты нужна мне.
Мэгги тяжело вздохнула. Она взяла руки Кингсли в свои. На ее левой руке теперь красовалось обручальное кольцо. Его прекрасная, покорная, саба Мэгги, которая однажды провела двадцать четыре часа прикованной к его кровати… теперь была замужем. И за библиотекарем к тому же.
— Расскажи мне, что происходит. Правду, — попросила она. — Я не смогу помочь тебе, если ты не расскажешь мне, что происходит.
— Я влюбился, — ответил он.
Она сочувствующе улыбнулась ему.
— Корень всего зла. Кто она? Или он?
— Он это отель под названием «Ренессанс».
— Твой стрип-клуб закрыт. Ты находишься под следствием за нарушение налогового кодекса. А твою подругу Ирину депортируют. И все это из-за недвижимости?
Кингсли кивнул.
— Что же, — ответила она. — Такой твой Манхеттен.
— Я хочу открыть новый клуб, — начал он. — Клуб для нас. Для наших. Самый большой в мире С и М клуб. Я нашел место, которое хотел, но оно принадлежит преподобному Джеймсу Фуллеру.
— Преподобному Фуллеру? Тому самому преподобному Фуллеру? Преподобному Фуллеру, который открывает законодательные собрания молитвами, держит Библию перед мэром, когда тот приносит присягу, и крестил внучку губернатора? Этот преподобный Фуллер?
— Он самый, — подтвердил он.
— Ладно. Расскажи мне все.
Он рассказал ей. Он рассказал ей о Сэм, о «Ренессансе», о том, как пытался выкупить его у Фуллера и получил отказ. Рассказал о церкви, о лагерях и подростках, которых пытают за то, что они геи. Он рассказал ей, что, хотя и может найти другое здание для своего клуба, он так ненавидит Фуллера, что отказывается сдаваться.
— Мэгги, — сказал он, поднимая ее руку и целуя. — Это мой город. Это мой дом. Я не могу позволить Фуллеру привести его империю в мой город. Ты же знаешь, кто я. Я спал с парнем, когда мне было шестнадцать. Фуллер отправил бы меня в один из этих чертовых лагерей конверсионной терапии, если бы у него была такая возможность. Меня и его. И Фуллеру не жаль. Он закрыл лагерь только потому, что двое подростков совершили суицид.
— Они скончались? — в ужасе спросила она.
— Одна умерла. Другая девушка выжила. Жива и работала на меня несколько месяцев.
— Сэм?
— Она рассказала мне, что случилось с ней в том лагере. Я говорил с другими, кто был в его лагерях. Они подтвердили все, что она сказала. В Квинсе живет тридцатидвухлетний мужчина, у которого до сих пор остались шрамы от ожогов электродами на яичках.
