— Я скажу тебе кое-что, и пусть это останется между нами. Это не всегда будет секретом, но сейчас это так.
— Что? — спросила она.
— В отеле я сказал тебе, что знаю садиста мирового класса, который может рассечь сигарету надвое кончиком кнута. Но что я тебе не сказал, так это то, что он тоже католический священник. Посмотри мне в глаза, Сэм.
Она посмотрела ему в глаза, как было приказано.
— Всегда есть что-то, — произнес Кингсли.
— Хорошо, — ответила она и сделала глубокий вдох. — Я посмотрю еще раз. Чем ты собираешься заняться?
— Ничем из того, что тебе нужно знать, — ответил он.
— Ни намека?
— Начинается на С, — ответил Кингсли.
— Свидание? Собеседование? Секс… анальный? Они начинаются на С.
— Я собираюсь кое-кого пригласить на свидание. Увидимся позже, — попрощался он и выпрямился. Рубцы сегодня болезненно натягивались.
— Ты в порядке?
— Конечно.
— Я видела, как ты поморщился. Тебе больно?
— Не беспокойся обо мне. — Он пригрозил ей пальцем. — Как только у тебя появится эта привычка, ты не сможешь остановиться.
— Это тебя беспокоит, верно?
Кингсли поднял руки и начал загибать пальцы, пока говорил.
— Один. Мои родители погибли в железнодорожной катастрофе, когда мне было четырнадцать. Два. Моя сестра покончила с собой, когда мне было семнадцать, вскоре после того, как вышла замуж за мужчину, которого я любил. Три. Я убивал людей для секретной организации внутри французского правительства. Четыре. Я разозлил опасных людей с хорошей памятью. Пять. Мой самый близкий друг — католический священник, вышеупомянутый садист, который влюблен в девушку из своего прихода, чей отец имеет судимость длиной с твою ногу и некоторые очень мерзкие связи с мафией. И это, Сэм, только начало списка причин, по которым тебе стоит беспокоиться обо мне.
— Шесть. Тебе больно.
— У меня старая рана, которая медленно заживает. Не о чем волноваться. Я не стою волнения. Так что, не волнуйся.
— Тебе надо показаться врачу.
— Ненавижу врачей.
— Мне плевать. Все равно сходи.
— Ты забываешь, что я твой босс. Не наоборот.
— И я твой ассистент. Я помогаю тебе. Тебе нужно обратиться к врачу.
— Я ухожу. Прощай. — Проходя мимо, он похлопал ее по плечу.
— Я записываю тебя на прием к врачу, — крикнула она ему вслед.
Кингсли остановился в дверях, развернулся и подошел к ней.
— Ты нарушаешь субординацию, — сказал он.
— Ты нанял меня, чтобы я помогла тебе, — заупрямилась она и уставилась на него своими яркими глазами. — Позволь помочь.
Кингсли сел на край стола и посмотрел на нее.
— Я могу ориентироваться по планетам, используя твой нос в качестве секстанта, — сказал он, щелкнув по его кончику. — Такой он правильной формы.
— Это единственная правильная часть меня. А теперь прекрати отвлекать и скажи, чем я могу тебе помочь.
— Перестать так одеваться.
— Я одеваюсь, как мужчина. Я не буду извинятся. Я ощущаю себя не в своей тарелке в юбках и платьях. Понятно?
— Мне все равно. Мне даже все равно, если я никогда не увижу тебя в платье или в юбке, пока я жив. — Он указал рукой на свои джинсы, и футболку, и пиджак. — Но ты одеваешься лучше меня, а я твой работодатель. Ты должна поумерить пыл.
— Может, это тебе стоит поддать жару?
— Поддать жару?
— Ты сказал, что хочешь быть королем своего королевства, верно? Тогда ты должен одеваться соответственно.
— Мне придется надеть цилиндр и фрак, чтобы затмить тебя.
Она приподняла голову и оглядела его с головы до ног.
— Ты будешь потрясающе выглядеть в смокинге.
— Думаешь?
— Мне нравятся сексуальные французские пингвины, — произнесла она.
— Я ухожу.
— Bon voyage, — ответила она. — Я назначу прием.
— Никаких врачей, — повторил он.
— Я говорила о портном.
Кингсли с улыбкой на лице покидал Сэм. Улыбка поблекла, когда он вышел из дома. Его водитель, Джиа, ждала в машине, но он отпустил ее, сказав, что сегодня прогуляется пешком. В конце концов сегодня был прекрасный майский день. Прогулка пойдет ему на пользу. Безусловно, настоящая причина, почему он не хотел, чтобы Джиа отвезла его, была в том, что ему не хотелось, чтобы кто-либо знал, куда был его путь. Он прошел четыре квартала и поймал такси. Он все еще не мог поверить, что Сорен уговорил его на это. Он не принадлежал Сорену с семнадцати лет, и все же, вот он, следует приказам Сорена, словно эти одиннадцать лет были одиннадцатью днями. Прошло столько времени с тех пор, когда он чувствовал себя таким значимым для кого-то, вне зависимости живым или мертвым он был, и мужчина не мог не отступить, когда Сорен заставил его прийти сюда.
Такси остановилось возле двухэтажного Бруклинского дома из красного кирпича, и ничто не выделяло его, кроме медной таблички на парадной двери. Он остановился на ступеньках и услышал рев двигателя итальянского мотоцикла. Ну, конечно. Конечно, он будет здесь.
— Я же говорил, что сделаю это, — обратился Кингсли к Сорену, когда тот снял шлем и ступил на тротуар. — Тебе не обязательно нянчиться со мной.
— Я не нянчусь с тобой, и я знаю, когда ты говоришь, что сделаешь, ты делаешь это.
Кингсли не был так уверен на этот счет, но оценил доверие.
