– Потомим епископа еще немного, – произнес он. – Но затем я скажу ему «да». Дай бог, король не ошибается насчет сроков своего освобождения. Если оно состоится не так скоро, государь может застать лишь обглоданные останки своего королевства.
– Деньги будут собраны в срок, милорд епископ, – заявил я увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. – К Новому году Генрих отпустит короля.
– А если Филипп снова вмешается? – спросил Брюйер. – Несмотря на перемирие с нами, он попытается отговорить Генриха от сделки по выкупу.
– Не он один постарается ее сорвать, – промолвил Лоншан.
– Вы про Джона? – брякнул я, не подумав, и, поймав на себе тяжелые взгляды остальных, порадовался, что они верны Ричарду. В другом обществе следовало бы вести себя осмотрительнее.
Лоншан по очереди посмотрел на каждого из нас – знак доверия.
– Да, про него. Если он и Филипп перебьют цену, Генрих вполне может передумать.
– Не стоит переживать об этом до поры, – сказал я, решив, что нельзя и дальше падать духом. – Давайте примем грабительские условия Филиппа и будем благодарны.
Лоншан поджал челюсть. Де Рош улыбнулся. Де Пратель и Брюйер кивнули.
Наша твердость сделала для нас горький мир терпимым. Но лишь едва-едва.
Я воззрился в чистое небо. Темноту отчасти рассеивали бесчисленные подмигивающие звезды. Луна убывала, от нее остался лишь тонкий серпик, что нас вполне устраивало. Я мог показать созвездия Большой и Малой Медведицы, еще несколько звезд, но остальные светила оставались для меня загадкой. Я не мог удержаться от мысли, что это самое небо простирается сейчас и над Джоанной, где-то на юге. Сердце заныло. Спит ли она сейчас или любуется красотой небес и думает обо мне?
– Готовы?
Губы Риса почти коснулись моего уха.
Я повернул голову. Подобно мне, он зачернил лицо и руки грязью. Облаченный в темные тунику и штаны, он был настолько похож на невидимку, насколько можно было представить. Я кивнул.
Время было позднее, ближе к заутрене, чем к полуночнице. Мы узнали о наступлении последней по звону церковных колоколов в Манте, примерно в миле от нас, и стали ждать. В нашем лагере было тихо: спали все, кроме часовых. Меня согревала надежда. У французишек, видимо, тоже царили покой и умиротворение, не в последнюю очередь благодаря удачному завершению переговоров. Ни у кого с той и другой стороны не имелось веских причин пробираться в лагерь соседей с намерением совершить убийство.
За исключением меня и Риса, собиравшихся положить конец давней вражде.
– Жан? – прошептал я.
Рис покинул палатку после меня – ему поручили проверить, не проснулся ли мальчишка.
– Спит.
– Уверен?
– Насколько возможно.
– Тогда пошли.
Естественное побуждение взяло верх: я проверил, не болтается ли длинный конец моего пояса и легко ли выходит кинжал из недавно смазанных ножен. Стоя рядом со мной, Рис сделал то же самое. Покончив с проверкой, я двинулся между палатками, ступая по-кошачьи бесшумно, чтобы не потревожить никого из наших спутников. Избежать встречи с часовыми оказалось просто: их было лишь четверо и все недавно прошли мимо нас. Чтобы вернуться, им потребуется немалое время.
Дорога в лагерь французов шла по прямой, и я не видел причин, чтобы воспользоваться кружным маршрутом. Мы миновали место встречи, где в ноздри ударил густой аромат свежего сена, и зашагали по лугу. Глаза привыкли к темноте, благодаря свету звезд мы продвигались быстро. Из леса справа от нас донеслось загробное уханье совы. Хотя этот крик не имел к нам отношения, я поежился.
Рис был в восторге от моего замысла: прокрасться к Фиц-Алдельму в палатку и перерезать ему глотку. Едва ли многие французы знали о моей вражде с рыцарем – а скорее всего, не знал никто. При удаче решат, что Фиц-Алдельма прикончил кто-то из своих. Рис точил нож до тех пор, пока лезвие не стало сбривать волоски на предплечье, и при этом зловеще улыбался. Я делал то же самое со своим клинком, но молча и в глубокой задумчивости. Я предложил убить Фиц-Алдельма по старой привычке, ведь я так часто убеждал себя, что хочу сделать это.
Но на деле пламя ненависти, сжигавшей меня столько лет, изрядно поугасло. Я ощутил это в Руане, хотя и отказывался признаться себе. Прежде чем встретиться с врагом в большом шатре, я раздул это пламя и, дойди дело до драки, охотно ввязался бы в нее. Зато теперь, замышляя хладнокровное убийство, я чувствовал, как моя решимость дает слабину.
Припомнив его побои и попытки убить меня, я укрепил свое сердце. Да и плакать по нему никто не станет, говорил я себе. Он не женат. Есть у него собачонка-терьер Пти, если она все еще жива, но не ей вставать между мной и моей местью.
Я почувствовал на своем плече руку. Это был Рис.
– Что? – произнес я одними губами, когда остановился и повернулся.
Валлиец постучал себя по уху – «я кое-что услышал», – потом ткнул пальцем поверх плеча, в ту сторону, откуда мы пришли.
Я приставил два пальца к глазам, затем описал ими полукруг у нас за спинами – нужно, мол, смотреть в оба, не идет ли кто за нами. Мы замерли, вглядываясь в темноту, стоя плечом к плечу, и слышали только звук собственного дыхания.
