Король Давид полностью

Иоав обошёл посты, справился у лекаря о раненых и уселся под деревом с миской каши и кружкой холодной воды. Так он и уснул сидя, не притронувшись к еде. Но спал тревожно, мешали мухи, садившиеся на потное лицо, и тяжёлое видение: среди камней разрушенной стены лежат его солдаты, и он, Иоав бен-Цруя, переходит от одного убитого к другому, вглядываясь в лица и узнавая каждого. Наконец, он нашёл того, кого искал, встал на колени, прикрыл ему, мёртвому, веки и прошептал: «Что же я скажу твоей жене, Ури!»

По приказу Давида Ахитофель Мудрейший опрашивал королевских сыновей, кто из них хочет идти с войском к Раббе. Вызвался Даниэль, оказавшийся в эти дни в Городе Давида случайно, большую часть года он находился на учёбе у коэнов в городе Нове. За ним увязался двенадцатилетний Адонияу и, конечно, младшие: восьмилетний Шфатья и семилетний Итреам. С радостью занял место в обозе и золотоволосый красавец Авшалом. Ему недавно справили бар-мицву, и они с Даниэлем хвастали перед братьями и Малышкой-Тамар собственным оружием.

Теперь главному советнику Давида предстояло самое противное. Собравшись с духом, он подошёл к комнате Амнона, крикнул: «Это – Ахитофель!» и вошёл.

В полумраке трудно было рассмотреть, что происходит в комнате. Стояла вонь – не то от пролитого вина, не то от разбросанных повсюду объедков, не то от людей, грязных, нечесаных, передвигавшихся по комнате ползком. Откуда-то возникли две девицы, хихикая и не смущаясь своей наготы. Амнон выбрался из угла, шлёпнулся голым задом на землю и припал к меху с вином. Наглотавшись и наплевав вокруг себя, он попытался руками пригладить волосы на макушке, потом посмотрел на Ахитофеля, удивился и спросил: «Чего тебе?»

– Собирается ополчение, чтобы идти на Раббу. Иоав бен-Цруя сообщает…

– Можешь привезти мне оттуда золотые серьги и парочку девок, – перебил его Амнон и заухмылялся.

– Отец твой спрашивает, не хочешь ли поехать с обозом.

– Не хочу.

Ахитофель повернулся и пошёл к выходу.

– Постой-ка! – глаза Амнона сделались узкими. Он попытался встать на ноги, но не смог. – Послушай меня, Ахитофель Мудрейший. Король Давид – воин, и стрела может найти его в любой день. Сколько его не уговаривали, он лезет в любую войну. Верно я говорю? Верно. Значит, необходимо сохранить хотя бы его наследника, чтобы иврим не остались без короля. Скажи, я прав?

Ахитофель с откровенным презрением смотрел на это существо с выкаченным на колени животом.

– Молчишь? – глаза Амнона сузились ещё больше. – Ладно, молчи. Но помни: если случится что-нибудь с королём, власть перейдёт к старшему сыну, то есть ко мне.

Ахитофель не отвёл взгляда от прищуренных глаз Амнона. Тот плюнул на землю и заключил разговор:

– Можешь идти докладывать отцу.

И собрал Давид весь народ, и пошёл к Раббе, и воевал против неё, и покорил её. И взял Давид венец <…> весу в нём талант[16] золота – и драгоценный камень, и был он на голове у Давида. И вынес он из города очень много добычи. А народ, который в нём, он вывел и положил их под пилы и борозды железные и под железные секиры, и таскали их по кирпичам улиц. И так поступал он со всеми городами сынов аммоновых. И всякую утварь, золотую, серебряную и медную, посвятил Давид Господу вместе с серебром и золотом, которое взял он у всех народов: у Эдома и у Моава, и у сынов Аммона, и у филистимлян.

Давид был в прекрасном настроении, смеялся, шутил, а потом, ради забавы, снял с себя королевский венец и примерил на головы сыновей. Он видел, как заблестели глаза мальчиков. Давид одарил их подарками, как взрослых.

Авшалом не мог оторваться от медного зеркала, в котором отражалось его лицо под золотым венцом. Люди вокруг были восхищены: воистину, этот юноша рождён для короны! Авшалом опустил глаза, возвращая отцу венец, но Давида ещё раз обожгла злоба в сыновнем взгляде.