Король Давид полностью

За Ябоком пошла равнина, и Авшалом поскакал по ней, подбадривая бойцов взмахами руки и, конечно, улыбкой. Его привело в восторг огромное скопление мужчин, собравшихся со всей Земли Израиля воевать за него, Авшалома. В самом начале бунта, когда они с Амасой ехали из Хеврона впереди армии, ему и тогда казалось, что строй воинов за спиной доходит до края неба, а теперь, когда к иудеям присоединились ополчения ещё нескольких племён, количество его солдат удесятерилось. Какое может быть сравнение с отрядом Давида! Возможно, вся иерусалимская армия, пока добралась до Маханаима, разбежалась по стране.

Напевая и поглаживая мула по холке, улыбающийся Авшалом поднялся в гору. Лес Эфраима ему сразу не понравился: тёмный, угрюмый, он всё время гудел. Тени в нём было много, но прохлады не больше, чем внизу, у подножья горы. Авшалом придержал мула, поджидая отставших слуг и пытаясь разглядеть что-нибудь в чащобе, потом осторожно двинулся внутрь, проехал шагов сто, прислушался, откуда поднимается его армия… Откуда же она поднимается?

Он повертел головой во все стороны, нервно потянул на себя поводья, и… зацепились волосы головы его за ветви фисташкового дерева, и повис он между небом и землёй, а мул, что был под ним – ушёл.

Я участвовал в принесении жертв и проводах нашей армии, потом зашёл к себе в палатку, чтобы надеть пояс с мечом и взять колчан со стрелами, а когда вернулся на пост, увидел, что король Давид сидит между двумя воротами и не отрывает взгляда от долины Гадитов, раскинувшейся перед Маханаимом.

Я приветствовал короля, он помахал мне рукой.

Время остановилось. Я перекликался со стражниками, разговаривал с Давидом и, борясь с дремотой, вглядывался в расплывающиеся очертания покрытой лесом горы за долиной. Несколько раз со скрипом раскрывались ворота Маханаима, оттуда выходил обоз со свежей водой и направлялся к лесу.

Король поднялся и, растирая затёкшие ноги, разговаривал с пожилым стражником.

– Помнишь, как я ждал известий в Городе Давида? Тогда я тоже донимал охрану, не появился ли на дороге вестовой.

Я знал, о чём говорил король. Тогда в Город Давида вдруг ворвался слух, будто Авшалом заманил к себе в Баал-Хацор сводных братьев и всех зарезал.

– Может, господин мой король приляжет? – предложил стражник, очищая от щебня место в тени под стеной.

Давид покачал головой: нет.

Иоав, кряхтя, присел на пень. Меч сунул в ножны, обе руки прижал к груди – кололо после бега. Он приказал преследовать солдат Авшалома, сквозь одышку велел оруженосцу Нахраю:

– Беги со всеми, я догоню.

Прикрыл глаза, хватая воздух ртом, отцепил от пояса флягу, смочил горло, стало легче. Иоав пил, по груди стекал на землю пот, спина и ноги налились больной тяжестью. «Эх ты, старичок, – с ехидцей сказал себе Иоав. – Тебе не врага преследовать, а завалиться под куст, чтобы никто не видел, и постонать вволю».

Он приоткрыл веки и тут же сжал их ещё крепче.

Сколько Иоав себя помнил, столько он воевал. Жил в военном стане, учил солдат, водил их в походы, осаждал города – из боя в бой! Но то, что происходило сегодня, не принимали ни его разум, ни сердце. Лес Эфраима походил на разрытое кладбище, и не было сил глядеть на землю, но нужно было смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о труп, не полететь и не напороться на собственный меч.

Всё это были иврим, о многих он даже не знал, на чьей стороне они воевали. Но вестовые называли имена, и Иоав только подвывал, осознавая, что в лесу Эфраима полёг цвет ивримского войска. «Еаш бен-Шмая из Бейт-Галы, Уриэль бен-Зхарья, Ясиэль бен-Авнер…» Возле пня, на котором сидел Иоав, из каждого куста виднелись дорогие ему лица: вон лежит пожилой гатиец Барух, а вон…

Жар висел над лесом. Неподвижный воздух наполняла вонь, хрипы, крики раненых. «Зачем? – звучало в голове у Иоава. – Ну, зачем?!»

Он зажмурился и увидел самое ненавистное лицо: улыбающегося Красавчика Авшалома. «Это я во всём виноват! Зачем просил короля помиловать Красавчика! Лицедейку нанимал, ходил за ним в Гешур… И ведь привёл, старый дурак! Давида пожалел…»

Кто-то тряс Иоава за плечо, он открыл глаза и обернулся: Чернявый. И этот всю жизнь при армии – ещё мальчиком пристал к отряду скороходов Асаэля, брата Иоава.

– Чего тебе? – спросил командующий, удивлённый выражением испуга на смуглом лице воина.

Чернявый, заикаясь, выговорил:

– Вот, видел я, что Авшалом висит на фисташке[19].

– «Вот видел я», – передразнил Иоав. – Почему же ты не поверг его там же на землю? Я дал бы тебе десять шекелей серебра и пояс[20].

– Если бы дали мне в руки тысячу серебряных шекелей, я не поднял бы руку на королевского сына! – отрезал Чернявый, и по дерзкому тону солдата командующий понял: тот говорит правду.