В результате Япония, бывшая страной совершенно закрытой, но тем не менее не проявлявшей вражды по отношению к своим соседям и, в первую очередь, к России, неожиданно сделалась страной настороженной, холодной, готовой напасть когда угодно и на кого угодно, на любое, даже самое мирное судно, перевозящее, например, чай в Америку из Китая и позволившее себе неосторожно приблизиться к японским берегам. Японцы тут же брали судно на абордаж, сжигали его вместе с грузом, а людей безжалостно умертвляли.
Вот чего достиг Беневский последним своим письмом. Словом, уже в начале девятнадцатого века Япония была для России сформировавшимся, готовым врагом, хотя Россия по отношению к островному государству никогда не вынашивала захватнических планов – ей бы удержать свои владения на Тихом океане, поскольку куда ни сунься, везде увидишь уши и головы англичан, американцев, даже испанцев – любители средиземноморских апельсинов тоже примерялись к тем краям, но потом им показалось, что Дальний Восток – это все-таки край света, где часто бывает холодно и неуютно, и они ушли оттуда; англичане же, наоборот, постарались усилить свое давление и заглянуть русским за пазуху.
Подробно были исследованы взаимоотношения Японии и России и в советскую пору, в двадцатые-тридцатые годы. Было высказано даже предположение, что Беневский хотел сделать России царский подарок – завоевать для нее Японию и преподнести на голубом блюдечке, пытался «держать себя царьком, обложить береговых японцев налогом»[3].
Японцы, естественно, пришли в неистовство.
Дальше Беневский повел себя как обычно – бросив в незамутненную воду камень, понял, что ничего путного из этого не получится, забрался на борт галиота и поплыл дальше.
Круги от брошенного им камня распространялись не менее ста пятидесяти лет.
По другим сведениям, враждебные действия против Беневского и его людей были предприняты не на Осиме, а на Формозе, как тогда называли нынешний Тайвань, и именно там, на Формозе, были убиты поручик Василий Панов, матрос Иван Попов, смертельно ранен Логинов.
Что произошло в действительности, сейчас, конечно, уже не установить: сведения на этот счет дошли до нас неточные, воспоминания, оставленные участниками тех событий, также носят противоречивый характер. Вот и поди разберись.
Точно только одно – были убиты и похоронены, зарыты в чужую землю русские люди Панов, Попов, Логинов.
Канцелярист Иван Рюмин – в прошлом казак, человек грамотный, неизвестно за что сосланный на Камчатку, оставил в своих заметках такое описание: «Нашли диких людей, индейцов, – Рюмин упрямо называл островитян так, хотя «индейцов» перепутать с японцами, извините, трудно, – народы дикие, которыми никто не владеет. Видом весьма смуглые, ходят почти все нагие, и хотя у некоторых и есть платье, но и то из кож звериных, да и сами имеют взор звериный».
От рук этих людей и погибли люди Беневского. Но ведь на «Святом Петре» побывали и чиновники (можно даже предположить – просвещенные), привезли дары, кланялись, улыбаясь от уха до уха – разве они не ведали, что может произойти? Или же, как обычно, сыграли в свою игру – карточную, двойную?
Кто это были? Японцы? Китайцы? Кто-то еще? Неведомо.
Наполнив бочонки водой, насушив сухарей, «Святой Петр» продолжил свое плавание.
В Тайваньском проливе галиот угодил в свирепый шторм, чуть не перевернулся, но остался жив; выйдя из шторма, большерецкие беглецы наткнулись на лоцку с китайскими рыбаками. Те показали дорогу в гавань Чжан-Чжоу.
В Чжан-Чжоу проводкой судов занимались очень опытные лоцманы-китайцы, славящиеся своей безукоризненной работой на всем Востоке.
Китайцы провели русский галиот мимо Кантона в Макао. В гавань порта Макао «Святой Петр» вошел двенадцатого сентября 1771 года.
В Макао, как насчитал Рюмин, стояло двадцать разных судов – все из Европы. На мачтах болтались самые различные флаги.
Затеряться в Макао можно было в два счета – много народа, много толкотни, много крика. Воры работали в порту с изощренной ловкостью, могли у бредущего по набережной человека прямо на ходу срезать подошвы у башмаков… Растеряться тут было немудрено.
В густых кустах, в кронах деревьев горланили крупные, как вороны, попугаи – зеленые с красными крыльями, красные с синей грудью и полосатыми крыльями, изредка попадались белые хохлатые птицы, голоса у которых были резкие, как у собак.
Было жарко, так жарко, что камчадалы, не привыкшие к высокой температуре, были готовы раздеться до исподнего, чтобы хоть как-то остудить раскаленное потное тело.
Плохо было кузнецовским собакам Маркизе и Графу, они здорово скисли, а вот кот Прошка держался молодцом, он, кажется, даже собак подбадривал, просил, чтобы те не вешали носа.
К такой жаре, как в Макао, надо было привыкнуть, и процесс этот у большерецких беглецов пошел, только вот шел он что-то уж слишком медленно. Люди страдали. Лекарь Медер, как мог, пытался уменьшить их страдания – в основном, пускал кровь, снимал давление, делал все, чтобы люди могли дышать.
