Хозяевами своими он считал двух человек – Митяя и Алешу Устюжанинова, – прикипел к поповскому сынку, к остальным же относился «с прищуром» – сжимал зеленоватые глаза и делал непонимающий вид: не узнает, мол… На самом деле Прошка всех узнавал, всякую услышанную новость укладывал у себя в башке на отдельную полку – он все наматывал на ус.
Устюжанинов вышел с котом за колючую ограду – цветущие кусты роз сомкнулись в плотную гряду – не пройти, прорубиться можно только топором, – отер глаза кулаком.
– Прохор, это что же такое делается, – прошептал он слезно, едва слышно. – Раскололись мы… Тебе на Камчатку не хочется?
Молчал Прошка, но по довольной физиономии его было видно, что не хочется – Прошке нравилось на Иль-де-Франсе.
Посидев немного с Алешей, Прошка отправился на охоту – наступила пора перекусить.
Охотился он недолго – из-за кустов вынырнула небольшая красногрудая птичка, увидев кота, взмыла было вверх, но совершить маневр не успела – Прошка пружиной взвился в воздух и резким ударом лапы сбил птичку на землю.
Птаха закувыркалась по траве ярким тряпичным комком. Прошка был доволен собою – такие фокусы коты Иль-де-Франса еще не освоили, – кинулся к птичке и, заурчав, перекусил ей горло. Устюжанинов хотел было выругать Прошку, но промолчал – в будущем ведь может статься так, что кот окажется у него единственным другом на всем острове.
– Эх, Прошка… Эх, Прохор, – пробормотал он, отвел взгляд в сторону, сглотнул слезы.
Интересно, что сейчас делается на Камчатке? Здесь жарко, потеет не только тело, потеют даже волосы, сама голова… На Камчатке же сейчас холодно, воют метели, под самые окна домов подползают голодные волки, надеются чем-нибудь поживиться, над макушками ровно срезанных сопок курится едкий, дурно пахнущий дым. Он никогда не нравился Алеше, но сейчас он бы все отдал, чтобы дохнуть хотя бы немного этого странного горького дыма, побегать за соболем по поваленным деревьям и послушать, как утром под дверью трещит, вздыхает по-мужицки устало мороз, вторя ему покорно, вздыхают, шевелятся, зябко ежась, подрагивают сугробы. Алеша смахнул кончиками пальцев влагу с ресниц.
Расстроенный, он не услышал, как сзади к нему подошел человек, постоял немного молча, наблюдая, как Прошка выплевывает изо рта птичьи перья, потом сел рядом с Устюжаниновым.
Это был Митяй Кузнецов. Митяй остриг, подровнял коротко бородку, ножницами отхватил себе кудри, подвязал их кожаным пояском и здорово помолодел, хотя лицо у него после стычки с Беневским осунулось, углы рта подсекли горькие морщины-складки, движения сделались вялыми, будто Митяю отбили руки.
– Алешк, через несколько дней «Дофин» отплывает во Францию, – сказал он, – знаешь про это?
– Знаю, дядя Митяй.
– Прошку я оставлю здесь с тобою. Как ты отнесешься к этому?
Устюжанинов обрадовался, расцвел:
– Очень хорошо отнесусь, дядя Митяй.
– Край здешний Прохору полюбился, к жаре он приспособился, птиц ловит одним когтем, если надо будет – приспособится ловить и рыбу.
– Не беспокойся, дядя Митяй, за котом я присмотрю. Когда вернешься, вручу его в целости и сохранности.
– Сюда я уже не вернусь – сил не хватит.
Алеша, услышав это, даже дернулся невольно, сморщил лицо – показалось, что ко лбу и щекам у него прилипла паутина, – вздохнул. Жаль, что Митяй не вернется. Без Митяя будет плохо.
– И желания, если честно, для возврата нету, – добавил Митяй.
Устюжанинов мотнул головой – то ли протестовал против этого, то ли встряхивал себя, приводил в чувство, не зная, что говорить, то ли внутри у него возникла боль, уколола. Он отвернулся от Митяя.
– Понимаю, понимаю, – сиплым голосом произнес тот, вздохнул.
– А как же быть с государством Солнца? – спросил Алеша.
– Не получилось у нас государства Солнца. Морис Августович обманул нас, сшиб на лету, как Прошка сшибает лапой птичек.
Ранним утром двадцать четвертого марта фрегаты «Ле Дофин» и «Ле Ляверди» сдернули с причальных чушек канаты и на малом ходу покинули бухту порта.
Алеша Устюжанинов стоял на портовой стенке и махал рукой отходящим кораблям, хотя почти не видел их – взор застилали слезы, плавали радужные огни, гасли, превращаясь в серое, скудное, совершенно неведомое вещество и утро вместе с ними тоже превращалось в серый, прохладный, не подающий никакой надежды вечер.
Паруса, поднятые только наполовину, неторопливо проползли за укрепленной каменной грядой, – самих фрегатов уже не было видно, – и очень скоро превратились в обычные тряпки, натянутые на невидимый каркас, хотя, как знал Устюжанинов, никакого каркаса у парусов не было.
Рукавом он промокнул глаза.
А вокруг кипела жизнь, кричали люди, щелкали плетками надсмотрщики, неподалеку на широкую телегу, запряженную двумя волами, грузили ящики, на вторую телегу укладывали тюки с тканями, привезенными из Индии.
Индийские ткани считались лучшими на острове Иль-де-Франс и не только на нем.
Вернувшись в дом, предоставленный русским беженцам, Устюжанинов заперся в своей комнате и не выходил из нее до вечера.
