Все русские, поселившиеся в долине Памплимус, были взяты на работу в Ботанический сад – такое распоряжение отдал губернатор Дерош.
Работа была простая – они ухаживали за растениями, поливали их, взрыхляли землю у корней, чтобы вода не застревала на поверхности, обрезали у деревьев мертвые ветки, обрубали сухостой, мешающий молодым побегам пробиваться наружу, чистили пруды, выскребали из них гниль, кормили рыб.
С губернаторского двора им привозили фрукты, овощи, мясо, готовый хлеб, вино, свежую рыбу. Жизнь большерецким беглецам стала казаться легкой, беззаботной, сытой, радостной – никогда ранее у них не было такой жизни.
От Беневского, поселившегося на «Дофине» в прежней своей каюте и отплывшего во Францию, не было никаких вестей.
– Не бросил бы он нас, – опасливо и одновременно задумчиво произнесла Агафья Андреанова во время одного из ужинов.
– Рано еще Морису Августовичу посылать вести, – сказал ей Чулошников, – а в том, что он не бросит нас, я уверен. Готов даже руку положить под топор – не бросит. Пройдет еще немного времени и подвалят к нам вести. Вот увидите. А пока давайте выпьем за здоровье Мориса Августовича!
Вино у них было двух сортов – привозное, которое корабли доставляли с материка, из Франции, в пузатых черных и синих бутылках, и местное – его делали по настоянию Дероша два специалиста, прибывшие из провинции Шампань, степенные красноносые господа с внушительными животами. Они могли и водку сварить из островных слив и груш, и настойку из трав Иль-де-Франса приготовить, и «воспитать вино» из черного винограда, растущего на южном склоне горы Кор де Гард, а также в долине реки Гран.
Черенки винограда, посаженного на берегах реки Гран, Дерош лично привез из своего французского имения.
Чулошников поднял стакан, сработанный из диковинного синего стекла, – стакан был всклень наполнен грушевой водкой, – и повторил:
– За здоровье Мориса Августовича!
Матрос Андреанов молча присоединился к нему, чокнулся. Алеше налили немного сладкого ананасового вина – старший из виноделов по имени Габриэль научился делать его из диковинных колючих плодов, похожих на больших, свернувшихся в клубок ежей.
– А мне что, тоже можно? – сомневающимся тоном спросил Устюжанинов, недоверчиво глядя на толстобокий, чуть скошенный в сторону стакан.
– Привыкай, – сказал ему Чулошников, – уже можно. Ты на глазах становишься взрослым.
Алеша попробовал вино – оно было сладким, вкусным, душистым, почмокал губами, снова немного отпил. Произнес:
– Я думал, оно будет горьким.
– А вот горькое белое вино тебе давать еще рано, – Чулошников в назидательном движении поднял указательный палец – белое вино попробуешь года через два. Горькое пока нельзя.
Не было ни одного вечера, чтобы они не вспоминали о Беневском – обязательно возникал разговор о нем, о том, удастся ли ему продвинуть свои прожекты, о которых он рассказывал, и вообще – жив ли он, здоров ли? Если с ним что-то случится, тогда русским, оставшимся на Иль-де-Франсе, будет худо.
Может, напроситься на прием к губернатору и задать ему вопрос о Беневском? У губернатора ведь и труба повыше, и дым погуще.
И Чулошников и Алеша Устюжанинов уже изрядно поднаторели во французском языке и смогли бы очень толково изъясниться с Дерошем. Но до Дероша было очень высоко – не добраться, хотя он и благоволил к русским.
Иль-де-Франс не переставал удивлять Устюжанинова. Здесь водились огромные синие бабочки. Когда они поднимались с какой-нибудь зеленой поляны, казалось, что в воздух взмывает огромный яркий полог темного небесного цвета. Невесомая ткань полога трепетала, колдовски подрагивала на лету, переливалась, завораживала взгляд – оторвать глаза было невозможно, уносилась на следующую поляну, и та из зеленой мигом превращалась в кобатово-синюю, посверкивающую золотыми брызгами.
В саду Памплимус росли цветы, каких Алеша раньше не то, чтобы не видел, он даже предположить не мог, что такие цветы водятся, – большие, как тазы, в которых бабы стирают белье и моют волосы, – круглые, броского свекольно-красного либо белого цвета, из середины таза поднималась толстая желтая тычинка.
Цвели эти диковинные тазы целый месяц, потом медленно, очень неохотно засыхали.
Устюжанинов спросил у креола Жака, присматривавшего за их домом, как эти цветы зовутся-величаются?
Тот ответил коротко:
– Андреанус.
– О! – удивленно воскликнул Устюжанинов, с невольным уважением поглядел на Андреанова. – Не в вашу ли честь?
Агафья же, не удержавшись, ткнула мужа кулаком в бок.
– Ну, отец, не думала я! – воскликнула она, нежно погладила Андреанова пальцами по плечу. – Вот какой ты у меня, однако!
– Ага, как медведь, которого вместо малины накормили лягушками, – не удержался тот от реплики.
– Фу! – передернула плечами Агафья. А с другой стороны, чего передергивать-то? – Агафья совершенно не знала, есть на Иль-де-Франсе лягушки или нет?
Вообще-то должны быть, лягушки, как и воробьи, живут всюду.
