Хотинский, исполненный сочувствия к большерецким беглецам, докладывал своему шефу Вяземскому, что «податели сего те самые нещастные люди, которые увезены были из Камчатки, и по человеколюбию Вашего сиятельства ущастливились возвратиться в отечество, всего их числом семнадцать человек, а имена их следующие.
1. Спиридон Судейкин, канцелярист. 2. Дмитрий Бочароов, штурманский ученик.
Компании тотемского купца Федоса Холодилова работные и промышленники: 3. Кондратей Пятченин. 4. Яков Серебреников. 5. Иван Шибаев. 6. Егор Лоскутов. 7. Алексей Мухин. 8. Иван Казаков. 9. Коряка Егор Брехов. 10. Камчадал Прокопей Попов. 11. Козма Облупин. 12. Иван Масколев.
Матрозы Охотского порта: 13. Василей Ляпин. 14. Петр Сафронов. 15. Герасим Береснев. 16. Казак Иван Рюмин, служил за копеиста. 17. Жена последнего Любовь Савина.
Над всеми ими во время бытности их в Париже, имев власть и присмотр как за поведением их, так и в закупке нужного пропитания…»
Далее Хотинский сообщал, что на покупку хлеба для всей команды выдавал деньги Пятченину, который «первым явился» к нему «с другими двумя своими товарищами». Хлеб был у большерецких беглецов общим, норма маленькая, как в тюрьме – по полтора фунта в день каждому. В переводе на наши нынешние мерки – шестьсот граммов. Особо не разгуляешься. И сыт особо не будешь. Тем не менее в докладе Хотинский заметил, что одним «определенная порция недоставала, а другим излишествовала».
Впрочем, насчет «излишествовала» я не очень-то верю Хотинскому.
Высочайшее прощение было получено, теперь надо было добывать деньги на дорогу в Россию, чем резидент Хотинский и занялся.
В то время в ведомстве по иностранным делам служил человек, чье ими было хорошо известно просвещенной России – автор «Недоросля» Фонвизин, он и помог камчатским бедолагам, добыл для них восемь тысяч ливров.
В результате семнадцать большерецких страдальцев были отправлены на торговом судне «Маргерит» из Гавра в Россию и тридцатого сентября 1773 года оказались в Кронштадте. Оттуда бедолаги были переправлены в Санкт-Петербург.
Задержаться в российской столице им не позволили.
– Пусть едут в края им знакомые, – такое решение приняла Екатерина, а еще лучше – на Камчатку. Ни в Петербурге, ни в Москве им нечего делать.
Уже третьего октября князь Вяземский отправил иркутскому губернатору Брилю письмо, в котором строго указал, чтобы «их всех внутрь России, как-то в Москву и Санкт-Петербург, никогда ни для чего не отпускать…»
Людям, знакомым с этой непростой историей, объявили, что большерецкие беглецы решили вернуться в знакомые им края «по собственному желанию»: мол, только на Камчатку либо в Иркутск и больше никуда.
Много лет спустя – более ста, – журнал «Русская старина» сообщил следующее: «Судейкин и Рюмин с женой пожелали жить в Тобольске, Бочаров в Иркутске, с увольнением от службы; матросам Ляпину и Бересневу назначено служить в Охотске, матросу Сафронову дана отставка, с тем, чтобы он жил в Охотске или на Камчатке; прочим восьми рабочим Холодилова остаться в Иркутске, с приписью в купечество».
Надо заметить, что восемь месяцев и девятнадцать дней, проведенные камчадалами во французском городе Порт-Луи, тоже взяли свое: беглецы болели, лежали в Лореанском госпитале, безуспешно пытаясь излечиться от неведомых хворей, подхваченных в путешествии, – пятеро из них навсегда остались на французской земле, их положили в простые, неглубоко вырытые могилы.
Адмиралтейский лекарь Магнус Медер, несмотря на почтенный возраст, поступил на службу к французам – врачом он был отменным, его взяли охотно и вот что еще интересно – на службу к Людовику Пятнадцатому поступил и Митяй Кузнецов.
Отличный стрелок, хладнокровный охотник, способный выследить любую, даже самую хитроумную дичь, он приглянулся французам. Единственное, что печалило Митяя, нагоняло на его лицо скорбные морщины: Франция находилась в ту пору с Россией в отношениях откровенно враждебных, а Митяй был человеком русским…
Но, пораскидывав все «за» и «против», Митяй рассудил совершенно здраво: пока жива матушка Екатерина Великая, путь в Россию ему заказан – слишком много он нагрешил, слишком откровенно, очень настойчиво, даже яростно поддерживал бунт ссыльных, те, кто остался на Камчатке, слабостью памяти не страдают – это обязательно вспомнят.
Швед Винблад отправился на родину и никто о нем больше ничего не слышал – бывший майор конфедерации как в воду канул.
Беневский умел просчитывать ходы с запасом, жизнь научила его этому. Другое дело, что не всегда верно двигал он фигуры на шахматной доске, но это уже вопрос тактики, а не стратегии. Как стратег он часто разрабатывал ходы на пятерку, а вот фигуры передвигал, как ленивый гимназист – с запозданием.
Покидая Камчатку, он прихватил с собою большерецкий архив, надеясь заслужить благодарность тех, кому архив этот будет интересен; вместе с благодарностью ему должен будет перепасть и кошель с ливрами. Такие гонорары Беневский любил очень.
