Для начала надо победить» – вяло текли его мысли, а тело начинало накапливать необходимую для предстоящей битвы энергию, которая в любой миг уже готова была выплеснуться через край, даря воину смертоносную скорость. Уже немного затуманенным взором, означавшем то, что на него сходит откровение битвы, Нартанг посмотрел на четверых своих сокамерников:
– Держите строй и прикрывайте друг друга – тогда выживете. Мне не мешайте, – его последние слова почти заглушили крики вылетающих из всех четырех дверей противников, устремившихся на пятерых бойцов, – К бою! – скомандовал сам себе Нартанг и пошел навстречу бежавшим на него. Через миг в бешеном танце закрутился его меч. Он не сражался – он просто убивал вставших у него на пути. После шестерых зарубленных Нартангом, остальные нападающие невольно стали пятиться от заговоренного бойца со страхом глядя в изувеченное лицо, не имеющее сейчас ничего общего с человеческим. Но Нартанг не видел испуганных взглядов – он видел только оружие, зажатое в руках врагов, и шел вперед, обрывая нити жизней, заставляющие это оружие подниматься против него. Четверо его соратников полегли, унеся с собой жизни всего лишь троих нападавших – их боевой дух был подорван надвигающейся толпой, а защита сломлена превосходящими числом противниками – они продержались лишь несколько минут, пока не упал первый. Теперь же Нартанг один справлял свою кровавую мессу. Жизнь горела вокруг него красно-синим огнем, а он метался вне этого пламени, выхватывая из него тела противников, находя их только по металлу оружия. Вдруг все прекратилось в один миг – он остался один на арене.
Понемногу пелена сходила с его взора. Оружие, что недавно держали в руках люди, уже было безжизненным железом и, не имея теперь живых хозяев, не привлекало взгляд воина. Нартанг, тяжело дыша, озирался по сторонам, словно спросонья.
Трибуны ревели дурными ошалелыми голосами – на арене стоял человек, который только что убил семнадцать противников.
– В силе ли наш уговор, почтенный Партакл?! – протиснувшись сквозь толпу богатеев и их рабов торжественным тоном произнес Кариф, ошалело глядя на застывшего вельможу, который обернулся на его голос, но, по-видимому, удивленный увиденным, еще не до конца осознал смысл услышанного.
– М-м-м, что? – растерянно переспросил он.
– Мой раб только что одержал верх, – кивнул Кариф вниз на арену, где Нартанг, подняв в стороны залитые по локоть чужой кровью руки с мечами, что-то орал небу,
– Ты еще хочешь купить его у меня?
– Хочу, – наконец, очнувшись от наваждения, нахлынувшего на него при виде торжествующего воина, кивнул Партакл, – И клянусь всеми богами, мне не жалко денег за такого бойца!
– Тогда не соблаговолит ли досточтимый Партакл расплатиться со мной?! – улыбнулся Кариф, вмиг покрывшись испариной переживая от лавирования такой уймой денег.
– Я напишу тебе записку, а один из моих рабов проводит тебя в мой дом. Там ты покажешь ее моему слуге и он выплатит тебе всю сумму сразу той монетой, какой ты пожелаешь. Так ты подтверждаешь, что продаешь мне своего раба за шесть коней серебра?
– Истинно так, – кивнул Кариф, еще не осознавая до конца свое счастье.
– Что ж, потрудись тогда подписать купчую, почтенный Каруф.
– Кариф, господин, меня зовут Кариф, – продолжая ошалело улыбаться поклонился торговец.
– Ну да, Кариф, – с тенью раздражения поправился богач, поглядывая на арену и не желая пропустить следующее представление.
Нартанг в сопровождении трех солдат шел обратно в камеру. И каждый шаг давался ему все трудней. Он шел и думал о Карифе – теперь его подозрение переросло почти что в уверенность, что торговец его обманет. Он вспоминал слова Актара и Сухада и бойцов… Но неужели можно так легко лгать? Нарушать клятву всем святым, что у него было?!
– Руки давай, – солдат, вошедший за ним в камеру, где сидело человек пятнадцать разномастных бойцов, подтолкнул Нартанга к единственным свободным оковам.
– Меня должен забрать хозяин, – последнее слово далось Нартангу уже легко – потому что теперь оно ничего не значило – он был свободным.
– Придет и открою, – буркнул солдат, быстро защелкивая кандалы – он тоже видел бой и посматривал на странного страшного раба с суеверным опасением.