– Не задерживай дыхание, дорогая. А то все мои булавки выскочат. Ну вот и все. Вот так-то лучше. Я начала работать гувернанткой, когда мне было семнадцать. За последние тридцать лет я вырастила пятерых детей для трех хозяев. Некоторые оказались лучше других, но до сих пор я не вырастила ни одного абсолютного дурачка. Абсолютного. – Энн надавила на бедро Ирен, и та послушно прошлась по кругу, пока Энн не остановила ее и снова не начала вкалывать булавки. – Восемь или девять лет назад Ксения была совсем другим человеком. Ты бы ее не узнала. Она была очень доброй. Любознательной. Простой, но не глупой. Честной, прямолинейной девушкой. У нее была манера кривить рот особым образом всякий раз, когда она натыкалась на что-то озадачивающее. Моя маленькая мыслительница, любительница устраивать спектакли! – Энн рассмеялась, продолжая сжимать булавки в уголках рта. – Она терла подбородок, чесала голову и ходила взад-вперед, пока не разгадывала загадку или не оставляла попыток. Она редко сдавалась. Но это было раньше. А теперь… она выйдет замуж еще до конца года. Маркиз пожмет мне руку, может быть, даже подарит мину за годы моей службы и закроет дверь. Это всегда так странно. – Ее голос понизился и замедлился до мечтательного бормотания. – Странно быть человеком, настолько вовлеченным в чужую жизнь, – на тебя полагаются, а потом, после долгих лет, на протяжении которых ты необходим, внезапно… – Энн резко остановилась, покачала головой и похлопала по последней вколотой булавке. – Прошу прощения, но я что-то заболталась. О чем ты меня спрашивала?
Ирен задумчиво наморщила лоб:
– Разве я что-нибудь спрашивала?
Энн отодвинула табурет и воткнула оставшиеся булавки в подушечку на своем бюро рядом с вазой, полной сухих, бесцветных цветов.
– Прости. Не знаю, откуда все это взялось. Я полагаю, что…
– Мне понравилась твоя история, – вмешалась Ирен. Теперь, вновь получив возможность шевелиться, она посмотрела на себя в туалетное зеркало Энн. Она не помещалась в нем целиком, но то, что видела, ей нравилось. Цепи, которые она носила на талии в течение многих лет, придавали ее фигуре некие очертания. Теперь те сделались совсем иными. Ирен не знала, нравится ли ей этот облик, но рассматривать себя было интересно. Она повернулась так, чтобы увидеть спину. – Кажется, у тебя милая семья.
– Спасибо. Но, гм, а как же ты?
– А что я?
– Ну, всякое такое – где ты родилась? Какие у тебя отношения с матерью? С тобой плохо обращались в школе? – Энн бросила на Ирен приятный, но отчего-то умоляющий взгляд. Ирен понятия не имела, что он значит, и этот факт, должно быть, отразился на ее лице, потому что Энн объяснила: – Я чувствую себя немного выставленной напоказ, дорогая. Не могла бы ты рассказать мне что-нибудь про себя, чтобы я не выглядела такой… – Энн замолчала, безнадежно подыскивая подходящее слово, и наконец сказала: – Дурой.
Внезапно Ирен подумала о тысяче вещей, в которых она никогда не сможет признаться. И не только потому, что это выдало бы ее и друзей как мошенников и пиратов, но и потому, что Ирен знала: ей будет очень трудно понравиться. Вся жизнь Энн состояла из форм и силуэтов. А у нее – сплошное насилие и воровство.
И все же, глядя на Энн, которая казалась такой уязвимой и смущенной, амазонка поняла, что должна что-то рассказать. Она порылась в памяти в поисках какого-нибудь счастливого момента.
– Помню, была одна кухня, где подавали суп любому, кто появлялся до того, как кастрюля опустеет. По-моему, это случалось каждый четверг, вечером. Я часто ходила туда, когда была маленькой девочкой, лет семи-восьми, примерно такого роста. – Ирен приложила руку к бедру. – Повар, который варил суп и раздавал его, отказался дать мне что-нибудь в первый раз, когда я пришла. Я была так голодна и зла, что чуть не ушла, но тут он сказал: «Суп! – она погрозила пальцем, повторяя запечатленную в памяти сцену, – суп слишком жидкий для растущего мальчика». Он сказал: «Растущему мальчику нужно набить желудок!» И дал мне огромный кусок кукурузного хлеба, больше моей ладони, и большую пивную кружку с молоком. Он стоял там и смотрел, как я съедаю все это, чтобы убедиться, что никто не попытается украсть угощение.
Энн улыбнулась, но в ее глазах блеснуло совсем другое чувство.
– Мы ведь жили очень по-разному, верно?
Ирен старалась не смотреть в пол, но тот так и притягивал взгляд.
– У меня нет своего дома. У меня никогда не было ни друзей, ни семьи. Ну разве что до недавнего времени. Все это… очень ново для меня. – Ирен говорила осторожно, словно ощупью пробиралась ночью по краю обрыва.
– Ты здесь, чтобы защитить Волету, не так ли? И не только в качестве гувернантки. Я думаю, ты больше похожа на телохранителя.
– Правда?
