– Прошло уже три дня с тех пор, как мы получили весточку от Тома, и я думаю, что это плохой знак. Я очень волнуюсь. Я знаю, как быстро может случиться самое худшее. Однажды у тебя появляется ожог на руке, на следующий день – жар, а еще через день руки нет. Мы не можем терять время. Я думаю, ты, возможно, был прав прошлой ночью. Возможно, ты услышишь что-то, что я пропустила в его послании. Он намекал на вещи, для которых я не знаю контекста. Если он попал в беду, я хочу знать, как, где и что можно сделать, чтобы вытащить его оттуда. В общем, пожалуйста, выслушай это и расскажи, что ты слышишь. Никаких обязательств.
– Ну, – сказал Байрон, довольно быстро переходя от обиды к прощению, – давай послушаем, что скажет сам Сенлин.
Когда запись закончилась, покраснела уже сама Эдит. Заправляя темные пряди волос за темно-красные уши, она сказала:
– Очевидно, то, что он сказал ближе к концу, было всего лишь несколькими личными выражениями дружеской привязанности, но…
– Я видел поцелуй, Эдит.
– Ты… что?
Байрон говорил так, словно хотел как можно скорее закончить исповедь.
– Бабочка Сфинкса записала, как вы с Томасом целовались в дверях спальни, и я это видел. Я не хотел этого делать, но сделал, и, кроме того, именно я подложил бабочку в твою комнату, так что вторжение в твою личную жизнь – полностью на моей совести. – Олень опустил взгляд на свое рабочее место и без всякой надобности принялся перебирать вещи, поглядывая при этом на нее.
Эдит почувствовала, как в душе поднимается вулканический пузырь гнева. Но то, что могло бы обернуться извержением, остудило воспоминание о ее недавнем извинении и облегчение от того, что ей не придется ни объяснять, ни скрывать всю сложность чувств к Сенлину.
– Наверное, мне следовало догадаться, что в доме Сфинкса нет никаких секретов.
– Это был первый раз, когда мне стало стыдно за свою работу. Мне очень жаль, Эдит. Я бы не стал делать этого снова, – сказал Байрон. Он встал и начал выбирать цилиндрические записи из кабинок. – Ладно, пожалуй, нам стоит начать с самого начала. Я надеюсь, табуретка удобная. У Сенлина много талантов, но краткость в их число не входит.
После того как они прослушали все устные доклады Сенлина, Байрон спросил, не хочет ли Эдит также посмотреть визуальные записи о передвижениях Сенлина по кольцевому уделу.
– А он знал, что за ним следят?
– Он, конечно, догадался, – сказал Байрон, устанавливая маленький проектор и экран на рабочем столе.
Проектор был не более чем зажимом для удержания бабочек в неподвижности, пока они излучали свет на белую шелковую ширму. Первая запись, которую он прокрутил для капитана, показала, как Сенлин регистрируется в отеле «Бон Ройял». Она не могла не улыбнуться тому, как он любезно препирался с носильщиком, настаивая, что сам справится с багажом, и, наконец, давал чаевые молодому человеку, чтобы тот позволил ему нести свои вещи. В другой сцене она наблюдала, как он вытряхивает сюртук через окно гостиничного номера; как он ходит и читает книгу; как открывает окно балкона, чтобы выпустить мотылька в ночь. И еще были сцены, когда он шел по переполненным городским улицам. Эдит была потрясена этими проблесками Пелфии. Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь раньше видела столько хорошо одетых людей в одном месте. В городе царил некий дух безумства. Сенлин то появлялся, то исчезал в толпе людей на центральной площади, как пробка в ливневой канаве.
Байрон менял записи и называл достопримечательности по мере их появления: Колизей, «Вивант», Придворный Круг и театр «Гаспер». Они наблюдали с неудобного расстояния и сквозь дождь, как Сенлин оказался в переулке, где двое мужчин оскорбляли низкорослого и истощенного хода. Брызги побелки окружали сцену ореолом. Эдит гордилась тем, как он сражался. А затем – ужаснулась, когда ход воспользовался возможностью, чтобы убить двух мужчин, прежде чем убежать, оставив Тома под дождем, сбитого с толку и одинокого.
– Напомни мне, что, по словам Тома, прокричал ход перед тем, как убежать?
– «Приди, Король Ходов», – сказал Байрон. – И нет, я не знаю, что это значит, но в записях оно всплывает все чаще. Еще и в виде многочисленных граффити.
Следующая сцена, которую показал Байрон, поведала, как Сенлина в гостиничном номере застали врасплох высокий мужчина с трехфутовым пистолетом и женщина, которая, несомненно, была блюстительницей. Она спросила Байрона, кто этот высокий человек, и он представил ей генерала Эйгенграу.
– А что мы о нем думаем?
– Я бы сказал, что Эйгенграу – воинствующий традиционалист. Он, конечно, не идиот, но я бы не считал его и самым дальновидным человеком. Он один из тех, кто, кажется, думает, что кольцевые уделы существуют отдельно от Башни. Как будто одно можно сохранить, пока другое гниет. Иными словами, он принадлежит к большинству.
– А это, я полагаю, блюстительница Джорджина Хейст. Можешь о ней что-нибудь еще рассказать?
– Даже не знаю. Ну, она действующая блюстительница.
– В каком смысле «действующая»?
