Если быть совсем честным, больше всего сомнений у него вызывал метод, которым Одиль собиралась их убеждать. Пела она, правда, красиво, но при мысли о том, чтобы еще раз испытать бездумную жажду следовать за ней куда ей угодно, у него внутри похолодело.
– Как знаешь, – легко согласилась Одиль и, гибко изогнувшись, вскочила на ноги. – Но если надо чем помочь, зови.
Решение, а точнее решимость, пришла к Ксандеру ночью, внезапно. Он лежал, глядя в потолок, и перебирая в уме все озвученные и неозвученные способы, и все более и более понимая, с чувством какого-то даже холодного отчаяния, что путь был только один.
– Ты чего не спишь? – вдруг услышал он сонный шепот Адриано.
И на этом, словно эти слова были долгожданным катализатором, он решился.
– Я знаю, где достать цветок.
– Славно. Пойду с тобой, – сообщил тот, повернулся и опять уснул.
– Все-таки у тебя круто с символистикой, – донесся до слуха Ксандера тихий голос Адриано сзади. – Я только домашний символ и помню, если честно.
Ксандер еще раз оглядел огромную прихожую родового замка Альба, куда открылась их дверь после того, как он нарисовал на ней вспыхнувший милориевым светом символ. Прихожая когда-то была штурмовым коридором между внешними и внутренними воротами, но после Реконкисты, в попытках сделать каменную громадину более жилой, здесь надстроили крышу и добавили гобелены, чтобы отгородиться от зимней сырости древних стен. Впрочем, думалось Ксандеру, в том, что именно сюда вел символ замка, было и нечто характерное для Альба: при необходимости, незваных гостей все так же можно было встретить пулями и кипящим маслом, а то и чем похуже.
Сейчас – они специально дождались вечера, когда те слуги замка, что жили в деревне, уже разошлись домой, а те, что оставались в родовой резиденции, в основном закончили свои дела и не сновали по коридорам, – здесь было пусто. В холле за воротами, куда Ксандер заглянул первым со всей осторожностью – тоже. Ни голосов, ни шагов ниоткуда не доносилось, и можно было вполне понадеяться и войти, и выйти незамеченными.
– Если быть вежливым, надо сказать, что тут уютненько, – пробурчал Адриано, пробираясь за ним следом и ежась, – но врать тоже нельзя… Как они тут живут?
– Я жил, – коротко ответил Ксандер, покосившись на открывшуюся их глазам галерею с портретами благородных предков нынешних владельцев дома. Благородные предки, как всегда, смотрели презрительно и надменно.
– Одно дело – заезжать, а другое – жить, – заметил Адриано, тоже глянувший на предков. – Хотя бы вот с этими. У нас тоже есть портреты, но там как-то народ поприятнее. Хотя дамы тут ничего так себе встречаются.
Ксандер, который никогда не разглядывал дам рода Альба с этой точки зрения, посмотрел на портрет, который одобрил венецианец, и не удержался от вздоха. Портрет был ему знаком до боли, и за те месяцы, что он его не видел, ничего достойного одобрения в нем не появилось. Тонкая строгая девушка, затянутая в черный бархат, из-под которого было видно, словно всполохи, алый шелк, с вызовом смотрела вперед, поверх их голов. У груди в полураскрытой ладони она держала что-то – сам предмет был не виден, только прорывающееся сквозь пальцы сияние, но Ксандер мог догадаться, что это: должно быть, Sangre del Sol, артефакт Иберии, который никому, кроме Альба, и трогать было нельзя.
– Благородная донья Беатрис, – тем временем разобрал в полутьме Адриано. – Вот это да. Сандер, ты посмотри, вылитая Сабелла!
Ксандер было отмахнулся, но потом пригляделся – и правда, Адриано не соврал. Сам он портрет видел в первый раз тогда, когда сеньоре было десять лет, и между ней и доньей Беатрис сходства было столько же, сколько с большинством портретов, а потом сравнивать ему в голову не приходило. Но сейчас он даже поразился: действительно, с холста на них будто смотрела Белла, только чуть постарше, и несмотря на старинное платье и тщательно убранные волосы, лицо художник будто писал с нее.
– Вот так и поверишь в переселение душ, – пробормотал он.
– Красотка! – одобрил Адриано и даже послал донье Беатрис воздушный поцелуй – отчего, конечно, выражение ее гордого, замкнутого и яростного лица не изменилось никак. – А она кто?
– Это ты Беллу спроси, – отозвался Ксандер, оторвавшись от портрета и вглядываясь в темноту. – Это ее любимая родственница.
– Дай угадаю, – Адриано все еще изучал портрет, точнее, подпись под ним. – Фамилии тут другой нет, значит, герцогская дочка, а не жена, и умерла еще незамужней, да? Вряд ли ж в монахини пошла?
– Она пропала, – сообщил Ксандер, идя прочь и стараясь, чтобы шагов было не слышно.
– Сгорела! – восторженным шепотом выдвинул новую версию Адриано, поспешая за ним. – В брачную ночь?
Ксандер фыркнул.
– Почти. Ехала домой с женихом и пропала. Это было в войну, так что ничего удивительного. Но легенду о ней Белла знает едва ли не наизусть, во всех подробностях.
– Подожди, это не та, которая в Нидерландах пропала?
