Негодяй красиво живет – камин, мальчик мой, камин топится в вестибюле. Лакей наконец снизошел до меня и отнес письмо и мою визитную карточку наверх – оставил ожидать в зале, который мне совсем не понравился. Я прошел в следующую комнату и едва не упал в обморок при виде сервированного там пира. Вскоре спустился лакей. Он держался вызывающе. Нет, его господина нет дома, и, честно говоря, он слишком занят, чтобы принимать рекомендательные письма – осада, деловые трудности…
Я врезал лакею, схватил со стола цыпленка, швырнул визитку на пустую тарелку и, назвав негодяя прусской свиньей, ушел с трофеем.
Трент покачал головой.
– Забыл сказать, Хартман часто обедает там, из этого я делаю соответственные выводы, – продолжал Уэст. – Но вернемся к цыпленку: половина – мне и Брэйту, половина – Колетт. Ты поможешь с моей частью – я не хочу есть.
– Я тоже, – сказал Брэйт, но Трент, с улыбкой глядя на их изможденные лица, покачал головой:
– Ерунда! Вы же знаете, я не голодаю!
Уэст застыл на миг и, покраснев, нарезал порцию Брэйта, но сам есть не стал. Простившись, он поспешил к дому 470 по рю Серпент, где жила прелестная девушка Колетт, оставшаяся сиротой после битвы при Седане. Только небу известно, как ей удалось сохранить румянец, ведь осада измучила бедняков.
– Цыпленок, конечно, порадует ее, но, думаю, она влюблена в Уэста, – сказал Трент и подошел к кровати. – Послушай, старина, не отпирайся, скажи, сколько у тебя осталось?
Брэйт смутился, его щеки вспыхнули.
– Выкладывай, старина, – настаивал Трент.
Брэйт вытащил кошелек из прорези в матрасе и с трогательной простотой протянул его другу.
– Семь су, – посчитал тот. – Ты меня утомляешь! Почему, во имя всего святого, ты не пришел ко мне? Это невыносимо, Брэйт! Сколько можно тебе объяснять: у меня есть деньги, мой долг – разделить их с моим народом, а долг каждого американца, и твой в том числе, их принять. У тебя ни гроша, город в осаде, американский посланник якшается с германскими подонками. Почему бы не проявить благоразумие?
– Я… я бы хотел, Трент, но этот долг, боюсь, мне не вернуть, я беден и…
– Конечно, ты вернешь его! Будь я ростовщиком, нажился бы на твоем таланте. Когда станешь богатым и знаменитым…
– Не надо, Трент…
– Хорошо, только теперь без фокусов.
Джек высыпал в кошелек дюжину золотых монет и, вновь засунув его под матрас, улыбнулся Брэйту.
– Сколько тебе лет? – спросил он.
– Шестнадцать.
Трент положил ладонь на плечо друга:
– Мне двадцать два, я тебе в дедушки гожусь. До совершеннолетия будешь делать, что скажу.
– Надеюсь, осада к тому времени закончится, – сказал Брэйт, пытаясь рассмеяться, но на мольбу их сердец:
Стоя на пороге дома на рю Серпент, Уэст едва не кричал от гнева. Говорил, что ему плевать, нравится это Хартману или нет, что он не намерен с ним спорить.
– Ты называешь себя американцем! – насмешничал он. – В Берлине и в аду куча таких американцев. Ты увиваешься за Колетт с карманами, полными белого хлеба и ветчины, с бутылкой вина за тридцать франков и не отыщешь доллара на нужды Американского госпиталя или программу Государственной помощи, а Брэйт находит, хотя и умирает с голоду!
Хартман отступил к бордюру, но Уэст, с черным как туча лицом, нагнал его.
– Не смей называть себя моим соотечественником! – рычал он. – И художником тоже!
– Художники не пытаются втереться в доверие к Службе общественной обороны, где им нечего делать, и не едят чужой хлеб как крысы! И вот что я скажу, – продолжил он, понижая голос, ибо Хартман дернулся, словно от укуса. – Лучше держись подальше от «Эльзасской пивоварни» и самодовольных воров, которые там отираются. Ты знаешь, что они делают с подозрительными!
– Ты лжешь, собака! – вскричал Хартман, бросив бутылку, которую держал в руке, в лицо Уэсту.
Тот схватил его за горло и хорошенько встряхнул, прижав к глухой стене.
– Слушай меня, – пробормотал он сквозь сжатые зубы, – ты уже под подозрением, и, клянусь, я верю, что ты шпион! Выявлять таких гадов – не мое дело, и я не стремлюсь тебя разоблачать, но пойми: ты противен Колетт, меня от тебя тошнит, и, если я еще раз увижу тебя на этой улице, у тебя будут неприятности. Пошел вон, холеный пруссак!
Хартману удалось вытащить из кармана нож, но Уэст вырвал его, швырнув противника в канаву. Беспризорник, следивший за их схваткой, зашелся смехом, эхом пролетевшим по тихой улице. Все ставни распахнулись – в окнах появились изможденные лица: всем было любопытно, почему смеются в голодающем городе.
– Победа? – прошептал один.
– Посмотри! – кричал Уэст, пока Хартман поднимался с мостовой. – Ты, жмот! Посмотри в эти лица!
Но Хартман, одарив
– Входи. Фэллоуби наверху.
– Что ты делал с ножом? – спросил Фэллоуби, когда друзья поднялись в мастерскую.
