– Я не могу, – ответила она и, подняв глаза, продолжила: – Мне жаль. Я бы хотела, поверьте. Я не могу.
Он кивнул и помрачнел.
– Не потому, что я не хочу этого. Вы… вы мне нравитесь. Вы очень добры.
– Добр?! – потрясенно воскликнул он.
– Вы мне нравитесь, – медленно повторила она. – И если вы захотите, мы увидимся вновь.
– У ваших друзей?
– Нет, не у них.
– Где же?
– Здесь, – ответила она, дерзко на него глядя.
– О! – воскликнул он. – Кажется, вы, французы, намного свободнее нас.
Валентина посмотрела на него с любопытством:
– Да, мы чрезвычайно богемны.
– Мне кажется, это восхитительно, – заявил он.
– Мы будем приняты в высшем свете, – робко начала она, изящным жестом указав на статуи мертвых королев, величественными рядами обрамляющие террасу.
Он с восторгом глядел на нее, и Валентина обрадовалась успеху своей детской шутки.
– Действительно, – улыбнулась она. – За мной будут приглядывать, ибо здесь мы под защитой богов. Вот… Аполлон, Юнона и Венера смотрят на нас с пьедесталов. – Она сгибала тонкие, затянутые в перчатку пальчики. – И Церера, и Геркулес, и… не узнаю…
Гастингс поднял глаза на крылатого бога, в тени которого они сидели.
– О, это Любовь, – сказал он.
– Здесь появился nouveau… – протянул Лоффет, облокотившись на мольберт и обращаясь к своему другу Боулзу. – Здесь появился nouveau, нежный и зеленый, такой лакомый кусочек, что помоги ему бог, если он упадет в салатницу.
– Деревенщина? – вопросил тот, разравнивая фон сломанным мастихином и одобрительно щурясь.
– Да, добряк из Ошкоша[85]. Как он возрос среди маргариток и избежал доли пастушка, известно лишь небу!
Боулз растер большим пальцем контуры эскиза – «для пущей атмосферности», как он сказал, – взглянул на натурщика, потянулся к трубке и, нащупав ее, чиркнул спичкой по спине соседа, чтобы разжечь вновь.
– Его зовут, – продолжал Лоффет, бросив кусочек хлеба на полку для шляп, – его зовут Гастингс.
– Просто
Боулз сумел разжечь трубку, растер контуры эскиза с другого края и заметил:
– О!
– Да, – продолжал его друг. – Только представь себе, он, кажется, думает, что Париж ничем не отличается от его сельской глуши, болтает о милашках, которые гуляют сами по себе, и заявляет, что это прелестно, а французских родителей в Америке неправильно понимают… Признался, что познакомился с девушкой, такой же веселой, как его соотечественницы. Я попытался открыть ему глаза, намекнув на то, какие дамы гуляют одни или со студентами, но он оказался слишком невинным или слишком глупым, чтобы понять. Тогда я сказал ему прямо, на что он заявил, что у меня грязные мысли, и ушел в бешенстве.
– И ты не помог ему спуститься с лестницы? – спросил Боулз, живо заинтересовавшись.
– Ну… нет.
– Он же сказал, что у тебя грязные мысли.
– И был прав, – заметил Клиффорд из-за мольберта перед ними.
– Что… что ты имеешь в виду? – вопросил Лоффет, отчаянно покраснев.
–
– А тебя спрашивали? Разве это твое дело? – съязвил Боулз, но отшатнулся и едва не упал, когда Клиффорд развернулся и смерил его взглядом.
– Да, – медленно сказал он. – Это мое дело.
Некоторое время все молчали.
Затем Клиффорд пропел:
– О, Гастиингс!
Когда юноша, выйдя из-за мольберта, приблизился к ним, Клиффорд кивком указал на изумленного Лоффета:
– Этот человек тебе неприятен, и я заявляю, что, пожелай ты дать ему пинка, я с радостью подержу мерзавца.
Смутившись, Гастингс ответил:
– Нет, мы просто не сошлись во взглядах.
– Естественно, – сказал Клиффорд и, взяв Гастингса под руку, провел по комнатам, познакомив с парой друзей, на которых новички, как правило, взирали распахнутыми от зависти глазами.
У всех на глазах юноша, готовый к самой черной работе как последний nouveau, попал в волшебный круг мастеров, великих и ужасных.
Перерыв кончился, натурщик вернулся на место, и работа потекла, сопровождаемая обрывками песен, возгласами и прочим душераздирающим шумом, которым молодые художники приветствуют красоту.
Пробило пять. Натурщик зевнул, потянулся, натянул брюки. Бурный поток из шести мастерских выплеснулся в коридор, а оттуда на улицу. Десять минут спустя Гастингс ждал трамвай, идущий к Монруж. Вскоре к нему присоединился Клиффорд.
Они вышли на улице Гей-Люссака.
– Я всегда выхожу здесь, – заметил Клиффорд. – Мне нравится ходить через Люксембургский сад.
– Кстати, – сказал Гастингс, – как я могу навестить тебя, если даже не знаю, где ты живешь?
– Прямо напротив тебя.
– Что? Мастерская в саду с миндальными деревьями и дроздами…
– Именно! – сказал Клиффорд. – Мы с моим другом Эллиоттом обретаемся там.
Гастингс вспомнил о том, как мисс Сьюзи Бинг описывала двух американских художников и смутился.
Клиффорд продолжил:
– Возможно, тебе лучше заранее сообщить мне, когда ты намерен прийти… так я буду уверен, что… что мы не разминемся, – сбивчиво закончил он.
