– Не надо, Валентина…
– Знаешь, – тихо сказала она, – мне не нравится твое поведение.
Он смутился и, чтобы скрыть неловкость, позвонил Эжену.
Подали томатный суп и вино Поммери. Блюда сменяли друг друга, пока Эжен не принес кофе, и на столе осталась только маленькая серебряная лампа. – Валентина, – сказал Клиффорд, получив разрешение закурить, – отправимся в Водевиль или в Эльдорадо, или и туда, и туда, или в Новый цирк, или…
– Останемся здесь, – сказала Валентина.
– Хорошо, – ответил он, чрезвычайно польщенный. – Боюсь, я не могу развлечь тебя…
– Ты куда забавней Эльдорадо.
– Прошу, не шути со мной, Валентина. Ты всегда смеешься… и знаешь, как говорят… насмешки убивают…
– Что?
– Ну… э… любовь и прочее.
Она смеялась, пока глаза не покраснели от слез.
– Tiens, значит, она давно умерла.
Клиффорд смотрел на нее с нарастающей тревогой.
– Знаешь, зачем я пришла? – спросила она.
– Нет, – мрачно ответил он, – понятия не имею.
– Как долго тянется наша связь?
– Ну, – прикинул он, потрясенно, – можно сказать… около года.
– Думаю, год. Тебе не надоело?
Он не ответил.
– Разве ты не знаешь, что очень мне нравишься – настолько, что я никогда не смогу влюбиться в тебя? – сказала она. – Разве не знаешь, что мы слишком хорошо ладим и слишком давно дружим для этого? Но даже если бы было иначе, неужели ты не думал о том, что мне известна твоя история, месье Клиффорд?
– Не надо… не надо сарказма, – попросил он, – не будь жестокой, Валентина.
– Вовсе нет. Напротив, я очень, очень добра… к тебе и Сесиль.
– Сесиль от меня устала.
– Конечно, – сказала девушка, – она заслуживает лучшего. Tiens, знаешь, какая репутация у тебя в квартале? Ты считаешься неверным, самым ветреным из всех, неисправимым и не серьезней мошки летней ночью. Бедная Сесиль! – Клиффорд выглядел таким несчастным, что она сжалилась: – Ты мне нравишься, ты знаешь. Ты нравишься всем. Ты просто испорченный ребенок. Тебе все позволено, на твои шалости закрывают глаза, но не с каждой девушкой можно играть.
– Играть! – воскликнул он. – Клянусь Юпитером, девушки Латинского квартала не против…
– Хватит… хватит об этом! Никто не осмеливается осудить тебя. Зачем ты здесь? О, – вскричала она, – я скажу тебе! Месье получил записочку, написал в ответ, облачился в наряд донжуана…
– Нет, – сказал Клиффорд, красный как рак.
– Да, это сильнее тебя, – возразила она со слабой улыбкой и очень тихо продолжала: – Сейчас я в твоих руках, но я знаю, что это – руки друга. Я признаю это и хочу попросить тебя… об… услуге.
Глаза Клиффорда распахнулись, но он промолчал.
– Я… в смятении. Из-за месье Гастингса.
– И?.. – сказал изумленный Клиффорд.
– Я хочу попросить тебя, – еле слышно продолжала она, – хочу попросить… если вы будете говорить обо мне… не рассказывать… не рассказывать ему…
– Я не буду болтать с ним о тебе, – тихо сказал он.
– Можешь… можешь ли ты удержать остальных?
– Да, если окажусь рядом. Позволь спросить – зачем?
– Это нечестно, – прошептала она. – Ты знаешь… знаешь, как он относится ко мне… и к любой женщине. Знаешь, как отличается от тебя и всех остальных. Я никогда не встречала такого, как месье Гастингс.
Его сигарета погасла, но он не заметил.
– Я почти боюсь его… боюсь, что он узнает… какие мы здесь, в квартале, на самом деле. О, я не хочу этого! Не хочу, чтобы он… отвернулся от меня… перестал разговаривать со мной, как прежде! Ты… ты и все остальные не понимаете, насколько это для меня важно. Я не верила… не могла поверить, что он так добр и… благороден. Я не хочу, чтобы он догадался… только не теперь. Он выяснит, рано или поздно, узнает сам и тогда отвернется от меня. Но почему? – вскричала она в отчаянье. – Почему от меня, а не от
Клиффорд, вне себя от смущения, уставился на сигарету.
Девушка встала, смертельно бледная:
– Он твой друг, и ты имеешь право его предупредить.
– Да, он мой друг, – наконец, ответил Клиффорд.
Их взгляды встретились в тишине.
Она воскликнула:
– Но ради всего святого, не делай этого!
– Я доверюсь тебе, – мягко сказал он.
Первый месяц пребывания Гастингса в Париже пролетел как вихрь; пора было систематизировать впечатления. Два из них были особенно яркими. Первое – весьма болезненное – от встречи на бульваре Капуцинов с мистером Блэйденом в компании весьма известной юной особы, чьи шуточки ужасали молодого человека. В итоге, выбравшись наконец из кафе, куда мистер Блэйден затащил его «на кружечку пива», Гастингс чувствовал, будто весь бульвар смотрит на него с осуждением. Позже, от догадки на счет сопровождавшей мистера Блэйдена особы, щеки его запылали, и он вернулся в пансион таким подавленным, что мисс Бинг встревожилась и посоветовала ему раз и навсегда покончить с тоской по дому.
Другое впечатление было столь же ярким. Однажды субботним утром одинокая прогулка привела его на вокзал Сен-Лазар. Для завтрака было слишком рано, но Гастингс вошел в отель «Термин» и занял столик у окна. Он развернулся, чтобы подозвать официанта, и тут на него налетел спешащий по залу мужчина. Юноша поднял голову. Он ожидал извинений, но его ударили по плечу, сопроводив жест сердечным:
