«В течение 1934–1935 гг. и даже 1936 года частью работников Ин-та, как-то: инж. Тихонравов, Душкин и Якайтис, неоднократно поднимался вопрос о неправильной установке в производстве. Например, все работы, проводимые по двигателям и ракетам на жидком топливе, носят сугубо экспериментальный характер. Для быстрого решения отдельных вопросов необходима самая тесная связь инженера, конструктора, станка и испытательной лаборатории…»
(Заметим в скобках, что именно на такую связь будет опираться Королев в своей работе после 1946 года. Предлагает Костиков и создание через партком специального технического совета с приглашением специалистов, в том числе Ветчинкина и Стечкина.)
«Эта точка зрения категорически отметалась со стороны Клейменова, Лангемака и Надеждина, – утверждает Костиков далее. – Все время торжествовала принятая ими система. Это проектирование, изготовление чертежей, сдача в производство, а затем изготовление заказа в течение такого длительного срока, что он терял всякую научную ценность. (…)
Дайте мне все материалы, и я со всей очевидностью докажу фактами, что чья-то рука, возможно по неопытности, тормозила работу и вводила государство в колоссальные убытки».
В конце письма приписка:
«В конце 1933 г. зам. директора был Королев С.П. Меня вызвали в кабинет и предложили в течение 5 часов израсходовать 150 000 рублей. На мой вопрос, что, собственно, делать с этой суммой, Королев в категорической форме приказал покупать все что угодно, но израсходовать. Я, конечно, поехал, закупил несколько сверлильных станков (два), но зато параллельно со мной поехавший на закупку агент ухлопал все остальные средства, закупив несколько сот рулеток и т. п.»[46].
Припомнил Андрей Григорьевич о давнем задании, наверное, из опасения: проверки могут обнаружить какие-то нарушения в финансовой отчетности, касающиеся 150 000 рублей…
Правда, на собраниях, где станут клеймить Глушко за «барство», «высокомерие», близость к «врагу народа» Лангемаку, даже найдут в книге Глушко и Лангемака выданные ими секретные военные разработки института, Костиков, один раз высказавшись, принципиально перестал выступать. Шквал ненависти стал казаться ему неправильным. Нужно честно разобраться в его работе, а не оскорблять человека огульно, тоскливо думал он.
– Почему это вы отмалчиваетесь? – поинтересовался новый парторг Пойда, прижав Костикова к серой стене коридора. – Заняли какую-то ревизионистскую позицию! Неужели у вас нет критики по отношению к Глушко?
– Так я же вам в партком писал о его нарушениях, – объяснил Костиков. – Все в заявлении высказал.
– Я отправил ваше заявление куда следует.
– Собственно говоря, я писал для постановки вопроса в институте.
– Вы как-то подозрительно реагируете на партийное решение!
Костиков похолодел, его ноги окаменели. А суровый парторг уже отбежал и через минуту прорабатывал в темном конце коридора кого-то другого.
Даже не глянув на Костикова, мимо прошел Королев.
Сергей Павлович, шокированный обнародованным в прессе расстрелом Тухачевского и арестами руководства, ни с кем не общается, на общих собраниях реплик не подает, угрюмо бродит один. Только с Щетинковым иногда позволяет себе быть откровенным.
– Ты веришь? – как-то спросил он Евгения Сергеевича.
– Нет.
– Знаешь, зря я с ним воевал. Молодой, выходит, еще был…
Они оба знали, о ком говорят. Имена «врагов народа» не произносились вслух.
В январе 1938 года Королева вторично понижают: теперь он просто ведущий инженер. А в марте как член «контрреволюционной троцкистской вредительской организации» арестован Глушко. Лангемак назвал на допросе имена «членов организации»: Клейменова, Глушко и Королева. И на суде от своих показаний не отказался. Голованов выдвигает неубедительную версию: не отказался по причине уверенности, что абсурдность обвинения и показаний выяснится в судебном процессе. Гораздо вероятнее: Лангемак после жестоких допросов уже плохо соображал.
Полумертвый Клейменов, попавший, кроме расстрелянного круга Тухачевского, еще и в круг «шпионов Наркомвнешторга» (из-за работы в Германии), все-таки сумел сохранить ясный ум и на суде назвал обвинения ложью, виновным себя не признал и отказался от всех своих показаний, данных следователю С.Э. Луховицкому, которого Голованов называет «натуральным садистом». Генерал Горбатов, арестованный как «враг народа» и не подписавший ни одного протокола, не назвавший ни одного имени, в своих мемуарах писал:
«Допросов с пристрастием было пять с промежутком двое-трое суток; иногда я возвращался в камеру на носилках. Затем дней двадцать мне давали отдышаться…
Вскоре меня стали опять вызывать на допросы, и их было тоже пять. Во время одного из них я случайно узнал, что фамилия моего изверга-следователя Столбунский. (…) До сих пор в моих ушах звучит зловеще шипящий голос Столбунского, твердившего, когда меня, обессилевшего и окровавленного, уносили: “Подпишешь, подпишешь!”
