С этого момента Мартин и Кэрол не могли общаться с помощью речи, пока исследование не будет завершено.
Кэрол?
Впечатление чего-то огромного над ним, вроде опускающегося астероида. Другая личность – Кэрол.
Я здесь, рядом.
Она возникла рядом с ним на дороге, нечеткая, на этом этапе – просто призрак. Только при полной обратной связи они смогут ясно видеть друг друга, но даже тогда то, что они увидят, не обязательно будет соответствовать их представлению о себе.
Выглядит вполне убедительно, сказал Мартин. Думаю, мы можем использовать это как канал для входа.
Добро пожаловать домой, сказала Кэрол.
Мартин открыл глаза. Образы шоссе и операционной на мгновение наложились, а затем Страна исчезла, как туман сновидения. В обзорной галерее над операционной стоял Альбигони руки в карманах. Ласкаль сидел позади своего работодателя, видны были только его ноги на перилах.
– Все в порядке, – сказал Мартин. – Настройте на этот локус и канал. Неплохо бы погрузить нас в хороший крепкий сон, пока вы фиксируете точки и завершаете настройку.
Марджери наклонилась над ним и прищурилась, глядя на индикатор разъема.
– Все в порядке, – сказала она. Эрвин стоял у кушетки Кэрол.
– Сколько до нашего входа? – спросила Кэрол.
– Три часа, чтобы зафиксировать и зарегистрировать частоты, – сказала Марджери. – Сейчас одиннадцать тридцать пять.
– Ночь будет долгой, – сказал Мартин. – Разбуди нас в девять ноль-ноль. У вас будет достаточно времени, чтобы подготовить Дэвида и Карла как дублеров. Всем хорошенько выспаться. Мне нужны люди свежие и готовые к немедленным действиям.
Он снова повернулся к обзорной галерее. Альбигони переместил руки на бедра.
– Коротко объясни господину Альбигони суть дела. Объясни ему, что мы, вероятно, закончим завтра к полудню.
– Будет сделано, – сказала Марджери.
– Увидимся во сне, – беспечно сказала Кэрол.
Марджери настроила индуктор. Мартин закрыл глаза.
Оглядываясь в прошлое, Ричард Феттл, как ни старался, не мог припомнить, чтобы когда-нибудь был таким несчастным. Ни после смерти жены и дочери, ни в течение тех долгих лет, пока он приходил в себя и учился жить заново. Внутренняя война причиняла более острую боль, чем та, что терзала его в ту пору. Глубина нынешних мучений озадачивала.
Если бы он просто убил лежащую рядом женщину и начал следующую фазу своей жизни, все могло бы разрешиться. Ему фактически приходилось прилагать усилия, чтобы удержать свои руки от действий. Разумеется, она должна была бы чувствовать его внутреннюю борьбу, хотя бы из-за слабой вибрации кровати, когда он ворочался, вовлеченный в конфликт мышц. Но она крепко спала.
Надин всегда проявляла замечательную способность игнорировать реальность и видеть только то, что хочет. Она заигралась с ним в коррекцию. И заслуживала того, чтобы пожинать плоды своих трудов. Разумеется, власти предержащие позволили бы ему сделать это. Разумеется, пример Эмануэля Голдсмита, привлекшего столько внимания, четко указывал ему путь.
Ричард не хотел сейчас ломать голову над загадкой Голдсмита. Он вообще не хотел думать или разгадывать головоломки.
Он снова повернулся в постели, чтобы посмотреть на спящую Надин. Час назад она попыталась склонить его заняться с ней любовью, уверяя, что это даст ему разрядку. Она словно бы находила его страдания привлекательными; они пробуждали какой-то извращенный материнский инстинкт.
Он с трудом вырвался из этой ловушки. Теперь он смотрел на нее, теплую и спокойную, и видел только плоть, которую требовало окончательно успокоить.
