Главный коридор Чемодана освещали мощные желтые светильники, расположенные через каждые восемь метров. Охранники казались зеленоватыми, глаза и зубы отблескивали желтым. В тесном кабинете в конце главного коридора Сулавье предъявил начальнику охраны бумагу. Начальник, стройный, почти эльфоподобный, с чуть оттопыренными ушами и раскосыми глазами, был в сером мундире с красным поясом и в черных тапках, которые не производили никакого шума, пока он пересекал кабинет. Он с серьезным видом изучил документ, взглянул на Мэри, передал бумагу подчиненному и достал электронный ключ старого образца из коробки, висевшей на стене над столом, где царил полный порядок.
В святая святых Чемодана царила тишина. Все заключенные молчали. По узким коридорам между камерами перемещались малочисленные охранники. Впрочем, лишь немногие камеры были заняты; почти все двери были открыты, предъявляя лишь темную пустоту, когда они проходили мимо. Секция «Чемодан» имела особое назначение.
В конце короткого коридора перед закрытой дверью стоял, скрестив руки на груди, коренастый охранник. Начальник с отеческой улыбкой махнул ему – отойди-ка, – отпер дверь и отступил.
Первым вошел Сулавье. Начальник охраны снаружи включил свет.
Мэри увидела пристегнутого ремнями к кушетке черного человека. Ее взгляд тут же метнулся к цилиндру «адского венца», закрепленного на бетонном постаменте рядом с койкой. Кабели от цилиндра шли к обручу, охватывающему голову мужчины. Лицо мужчины было напряженным, но в остальном он казался спящим.
Глаза Мэри округлились. Она внимательно вгляделась в его лицо, ей казалось – долгие минуты.
– Это не Эмануэль Голдсмит, – заключила она; ноги у нее дрожали. С гримасой негодования и ярости она повернулась к Сулавье: – Черт бы вас всех побрал, это не Эмануэль Голдсмит.
Сулавье растерялся. Он перевел взгляд с мужчины на кушетке на Мэри, внезапно повернулся к начальнику охраны и быстро заговорил на креольском. Начальник заглянул в камеру и стал энергично возражать высоким голосом. Сулавье продолжил препирательство, они зашагали по коридору и свернули за угол. Охранник у входа в камеру следил, как они уходили, затем тоже заглянул внутрь. Он смущенно улыбнулся Мэри и закрыл дверь.
К счастью, свет не погас. Мэри стояла возле кушетки, глядя на заключенного под «венцом», не в силах представить, что он ощущает. Его лицо не выражало боли. Он воистину пребывал в личном аду. Долго ли он находится под «венцом»? Минуты? Часы?
Она прикинула, не снять ли обруч или не выключить ли «адский венец», но не знала эту модель. Панели управления не было видно. Возможно, им управляли дистанционно.
Дверь приоткрылась. В нее протиснулся Сулавье.
– Это должен быть Голдсмит, – сказал он. – Именно этот человек прилетел к нам с билетом и багажом Голдсмита. Вы ошибаетесь.
– Полковник сэр когда-нибудь встречал этого человека?
– Нет, не встречал, – сказал Сулавье.
– Кто-нибудь, знакомый с Голдсмитом, виделся с ним?
– Не знаю.
Она снова осмотрела лицо узника и почувствовала, как у нее потекли слезы.
– Пожалуйста, снимите «венец». Давно он здесь?
Сулавье переговорил с начальником.
– Он говорит, Голдсмит здесь шесть часов, уровень наказания низкий.
– Что такое низкий уровень?
Сулавье, похоже, озадачил этот вопрос.
– Не вполне понимаю, мадемуазель. Как измерить боль или страдание?
– Пожалуйста, выключите «венец». Это не Голдсмит. Прошу вас поверить мне на слово.
Сулавье снова вышел из камеры и несколько бесконечных минут совещался с начальником охраны. Затем тот свистнул и сказал что-то кому-то в главном коридоре.
Мэри опустилась на колени возле кушетки. Она чувствовала, что присутствует при чем-то и ужасном, и необъяснимо священном: вот человек, много часов страдавший под «венцом». Были ли страдания самого Христа тяжелее? Этот человек мог бы взять на себя все ее грехи, все грехи всего человечества: он страдал много часов. Сколько еще людей страдает в этой тюрьме, в других тюрьмах? Она потянулась к лицу узника, коснулась его, внутри у нее все сжалось, слезы текли по щекам и капали на белую простыню, которой была застлана кушетка.
Заключенный обладал определенным поверхностным сходством с Голдсмитом. Некоторые черты для равнодушного официального взгляда могли служить подтверждением личности; примерно того же возраста, может быть, на несколько лет моложе, высокие скулы, широкий четкий рот.
В камеру вошла пожилая женщина в белом лабораторном халате, осторожно оттолкнула Мэри и открыла маленькую дверцу на боку цилиндра. Немелодично насвистывая, она постучала по цифровому дисплею, сделала несколько пометок в планшете, сравнила показания, затем повернула черную ручку против часовой стрелки. Поднявшись на ноги, покачала головой, захлопнула дверцу и безучастно, выжидательно посмотрела на Сулавье.
– Через некоторое время он придет в себя, – сказала она. – Через несколько часов. Я дам ему лекарство.
– Вы уверены, что это не Эмануэль Голдсмит? – спросил Сулавье, сердито глядя на Мэри.
– Совершенно уверена.
