Но в 566 г. в почти целиком католической Галлии Брунгильда могла понять, что влечет за собой религиозная принадлежность. Даже если бы отказ стать католичкой не обязательно повлек развод, он стал бы для нее политическим самоубийством. В самом деле, ни один галльский епископ не согласился бы иметь дело с закоренелой еретичкой, а при невозможности сблизиться с этими могущественными людьми королева была бы обречена на роль простой производительницы потомства. Поэтому Брунгильда спешно предпочла согласиться на принятие веры, которую предложил муж. Это был выбор власти, и это был ее первый официальный акт.
Поступок, который попросили совершить Брунгильду, значительным, конечно, не был. Помимо одного догматического пункта расхождения, довольно темного для непосвященных, у католической и арианской церквей были одни и те же верования, одни и те же таинства и почти одна и та же литургия. Лишь немногие богословы умели различать обе конфессии, и даже столь блестящий ум, как Ницетий Трирский, совсем запутался, когда попытался провести четкое различие между ними{163}. За исключением Хильдеберта I и Хильперика, похоже, немного разбиравшихся в спорах о Троице, меровингские короли этой проблемой не интересовались, для них были важны только ее дипломатические последствия. В практическом плане католическая церковь признавала крещение детей, совершаемое арианами. То есть, чтобы обратиться в никейскую веру, еретику достаточно было отречься от положений Ария, принять миропомазание, то есть помазание лба святым маслом (миром), и поучаствовать в католическом богослужении. Именно на этот ритуал, скромный и ни в коем мере не унизительный, и согласилась Брунгильда. Трон Австразии, конечно, стоил мессы. И в течение последующих пятидесяти лет никто не поставил под сомнение безупречную ортодоксальность королевы.
Обращение из арианства в католичество представляло собой жест, в религиозном отношении, возможно, незначительный, но очень важный в политическом. Действительно, тем самым юная вестготская принцесса сделала жест доброй воли по отношению к принимающему ее народу. Сигиберт этому обрадовался и призвал ко двору Фортуната для сочинения по такому случаю нового стиха. Низкое качество этого произведения, написанного в спешке и с использованием затасканных приемов, несомненно объясняется стремительным развитием событий. Не испытывая вдохновения, Фортунат довольствовался тем, что воспроизвел основные элементы эпиталамы: он описал Сигиберта доблестным и милосердным, Брунгильду — «прекрасной, скромной, достойной, рассудительной, благочестивой, великодушной и доброй, в высшей степени наделенной умом, красотой, благородством»{164}. Теперь радовало и то, что королева была католичкой. Поэт ее поздравил в нескольких словах, но главные похвалы адресовал королю, добившемуся этого успеха.
Ведь Брунгильда в 566 г. была женой Сигиберта Австразийского. И не более того. У нее не было никакой реальной власти, помимо возможности ежедневно общаться с государем; но то же могла сказать о себе самая ничтожная королевская фаворитка. Ее состояние может показаться солидным, но его использование было обусловлено ее статусом супруги. Ей недоставало «верных», союзников и социальных знаний, какими благодаря происхождению обладала обычная франкская аристократка. В меровингском мире, где настоящее могущество состояло в том, чтобы обеспечить собственную безопасность, Брунгильда пока была бы неспособна выжить, если бы Сигиберт внезапно умер или бросил ее.
Документов, что-либо сообщающих о жизни Брунгильды в течение нескольких лет после свадьбы, у нас практически нет. Молодая женщина, конечно, не бездействовала, но довольствовалась тем, что исполняла обычный долг королевы. Она находилась рядом с мужем на официальных приемах и сопровождала его в большинстве переездов. Она проявляла открытость и приветливость по отношению ко всем гостям, но никогда не допускала фамильярности, которая бы вызвала подозрения. Хронисты не забывают сообщать об этих больших и малых обязанностях любой королевы. Подытоживая общее впечатление, Григорий Турский упомянул только о «девушке тонкого воспитания, красивой, хорошего нрава, благородной, умной и приятной в разговоре»{165}.
Видимо, не было смысла изводить пергамент дальше, описывая повседневную жизнь дамы, достойно выполняющей свои функции. Конечно, если бы о ней прошел хоть малейший оскорбительный слух, то весьма преданный — но и весьма злоречивый — епископ Турский не устоял бы перед искушением воспроизвести его, хотя бы затем, чтобы выразить негодование по этому поводу. Но ничто не просачивалось. Так что, судя по всему, Брунгильда не давала никакого повода для скандала. Не выходя из тени, она довольствовалась тем, что копила козыри, связи и знания, чтобы обеспечить себе будущее.
