Может показаться, что три ребенка за восемь лет брака, в том числе всего один сын, — это довольно мало. За немногим больший срок королева Хродехильда принесла Хлодвигу четырех сыновей и одну дочь. Тем не менее в эпоху, когда роды представляли собой страшное испытание для женщины, это было много. В одном из стихов Венанция Фортуната, написанном от имени Гоисвинты, матери Брунгильды, упоминаются «боли в утробе, многочисленные опасности родов, бремя страдания <…>, тяготы, какие я перенесла во время беременности»{173}. Даже при меровингском дворе, где медицинскому обслуживанию придавалось большое значение[33], многие женщины умирали родами или производили на свет мертвых детей. Другие становились бесплодными, и с ними вскоре разводились. Понятно, что юные принцы были тем более дороги для матери, что она рожала их в муках. В письме императрице Византии Брунгильда могла, не рискуя шокировать корреспондентку, упомянуть роды последней и ее гордость тем, что она произвела на свет порфирородную девочку{174}.[34] Обе знали, что жизни женщины и монархини для них тесно связаны меж собой.
В текстах, написанных или заказанных ею, Брунгильда уделяет очень большое внимание своему статусу матери и глубоким чувствам, связывающим ее с детьми, а позже с внуками{175}. Не в обиду будь сказано некоторым слишком ретивым толкователям теорий Филиппа Арьеса, материнская любовь, конечно, родилась не в XVIII в. Нежно любить детей, в том числе самых маленьких, для родителей раннего средневековья было совершенно естественным. Фортунат славит материнское сердце Брунгильды, и еще раз заверим, что придворный поэт не посмел бы поставить себя в смешное положение, если бы королева заведомо вела себя как злая мачеха{176}. О нежном отношении Брунгильды к детям знали и за границей. В первом письме, которое направил королеве папа Григорий Великий, он прежде всего похвалил ее за заботливость и за хорошее воспитание, которое она дала своему сыну Хильдеберту, особенно в религиозной сфере{177}. Византийцы тоже были в курсе, насколько сильны чувства Брунгильды по отношению к ее дочери Ингунде, коль скоро они через несколько лет воспользовались этой материнской привязанностью ради широкомасштабного шантажа.
Тем не менее, говоря о Брунгильде, следует проводить различие между материнской любовью — несомненно искренней, но что о ней знает историк, да что знали и современники? — и сознательным, демонстративным изображением чувства. В самом деле, изъявления чувств были составной частью риторики, укреплявшей позиции королевы при дворе. Вскоре Брунгильда только силой этой любви сможет оправдывать претензии на сохранение места рядом с потомками, то есть рядом с троном.
Вторым после плодовитости шансом, позволявшим меровингской королеве сохранить статус, было создание группы «верных», способных ее поддержать, даже если бы институциональная связь, соединяющая монархиню с подданными, разорвалась в результате смерти короля. Во время своих беременностей, которые следовали одна за другой, Брунгильда начала приглядываться к придворной среде.
Высшие сановники и советники
Действительно, как и королева, высшие должностные лица королевства следовали за государем в его перемещениях и жили той полукочевой жизнью, которая была обычна для франкского двора. Однако о высших чиновниках австразийского дворца известно довольно мало, и многих из них мы знаем только по именам. Так, известно, что пост референдария занимал некий Сиггон; как начальник канцелярии он должен был хранить при себе печать Сигиберта{178}.[35] В тот же период дворцового казначея, отвечавшего за королевскую сокровищницу, звали Харегизел; Григорий Турский его недолюбливал, поскольку тот сделал всю карьеру во дворце и воспользовался юридическими и бухгалтерскими способностями, чтобы выбиться из низов{179}. Последний из высших чиновников, кого можно идентифицировать, — дворцовый граф, которому полагалось вершить суд по важным делам в отсутствие короля; его звали Циуцилон{180}. В непосредственном окружении королевской четы находился также гот по имени Сигила{181}, но какой пост он занимал, неизвестно; возможно, это был один из людей, приехавших с Брунгильдой в 566 г., но он мог быть и перебежчиком, принятым к себе франками.
Если в доступных нам документах так мало говорится о высших чиновниках, то потому, что оба главных свидетеля, на которых мы опираемся, Григорий Турский и Венанций Фортунат, понимали, что дворцовые служащие — всего лишь управители и администраторы. По-настоящему могущественными при дворе были люди, близкие к особе короля. Их способность влиять на его решения зиждилась не на титуле и должности, а на таком капитале, как доверие.
