Факт, что охранник Никанора что-то сделал с машиной Люды, когда мы успешно отмечали с ней начало нашего дачного сезона и готовили праздничный обед к восьмому марта. Никанор убил Люду по совершенно ясному предлогу — она помешала бы его репутации. А его репутация для него — деньги. Но возможно и шум, который Людмила обязательно подняла бы вокруг Никанора, ему помешал бы в оболванивании своих потенциальных клиентов. Люда почувствовала сильное недомогание прошлой осенью. Но ртуть могли подложить ей в квартиру и прошлым летом. Так, правильно! Первый раз незнакомый слесарь явился к Люде летом. До этого у неё пропали ключи с брелоком без одного камушка, привезённым ею из Израиля. Зачем слесарю травить Люду? Почему не задушить, как это он сделал с Анной Васильевной? Почему я так уверена, что это он её задушил? Потому, что за дешёвый мобильник убивать не будут. Если это ограбление, стащили бы кошелёк, сняли бы серёжки из ушей. Нет, всё-таки это слесарь с тяжёлым взглядом, которого узнала бедная женщина. Если она заметила взгляд этого злосчастного незнакомца, вполне возможно, что и он видел, как она за ним наблюдала. Кто он? Вот что непременно надо узнать. И что ему надо было от Люды? Почему он хотел её смерти?
Люда хотела мне что-то рассказать. Но не сделала этого, и так внезапно уехала в Москву? Этой зимой, она посетила Питер, а потом и Ростов, а возможно Геленджик. Зачем? Может, знала, что неизлечима больна и хотела проститься с родными? Вопросов много. Сейчас приеду и ещё раз пороюсь в бумагах Люды. Должно быть, там есть что-то такое, на что я просто не обратила внимание. Возможно, поэтому она хранила их в сейфе в салоне.
Дома, первым делом я ещё раз прослушала запись с автоответчика и переписала рассказ на диктофон. Засев за бумаги Людмилы, я вспомнила, что давно не общалась с Алей, заместителем Люды в её салоне.
Ничего нового Аля мне не рассказала. Салон опечатан. Девочки работают, где придётся. Аля всё лето пробудет с детьми на своей даче.
— Алевтина, а Люда чем занималась зимой перед поездкой в Питер, не считая работы?
Ничего нового Аля мне не поведала. Попрощавшись с ней, я принялась внимательно изучать бумаги Людмилы. Стопочкой перевязанные письма маленькой Людочки к отцу в Геленджик. В каждом послании просьба забрать её к себе. По мере взросления эти просьбы стали реже, но категоричнее. А вот письмо отослано не с ростовского адреса. Город Семикаракорск, улица Сельскохозяйственная. Она пишет отцу, что теперь живёт у тёти Насти, что окончила восьмой класс, тяжело болела, но теперь всё хорошо. Значит, о ранней беременности и родах отец Люды ничего не знал. Да вот: «Папочка, прошу в последний раз разрешить приехать к тебе. Здесь с тётей Настей мне очень тяжело, конечно не так как с мамой. К маме я точно не вернусь, лучше уж умереть». И вот ещё одно письмо, последнее: «Теперь она не может мне помешать жить у вас с Надеждой Ивановной, я получила паспорт и могу сама за себя отвечать. Как получу все документы из школы сразу возьму билеты и приеду к тебе».
Что же за мамаша такая, что для дочери смерть лучше, чем с ней жить. Я открыла альбом. Ещё раз взглянула на фото матери Людмилы. Чего-то в этот раз она мне не очень понравилась. Самодовольный взгляд, чёрные стрелочки на веках, бабета на голове. Просто артистка. Зав-Рай-Оно. То-то и «оно». Женщина без материнского инстинкта. Просмотрев все фотографии, я нашла несколько фотографий подложенные одна под другой. На первом снимке совсем маленькая Людмила. Её головка с большим бантом склонена к матери. Премилая фотография. Такие фото имеются, наверное, у всех людей нашего поколения. Поза оттренированная всеми фотографами Советского Союза. Под ней была такая же карточка, с уже подросшей Людой, но слева сидел молодой мужчина. Явно не отец Люды. Черты лица выдавали схожесть с Никанором. Глазки узкие маленькие. Неприятный взгляд. Скорее всего, эти фото искал Никанор. Хотя, глядя на них никак нельзя предположить, что этот молодой мужчина склонен к педофилии.
На внутренней стороне старой добротной обложки альбома я нашла следы клея. Кто-то следил за сохранностью семейной реликвии и фотографий в нём. Что-то заставило меня взять ножик и отсоединить мягкую бархатную матерчатую обложку от картонного основания. Чутье моё, как у собаки. Молодец Марго! Там хранилось письмо. Да не простое, а датированное 1991 годом. Пишет мать Людмилы бывшему своему мужу в Геленджик.
«… Виктор, я знаю, что ты меня ненавидишь так же, как и наша дочь, которая, кстати, забыла о моём существовании. Но я не в обиде на неё. На всё есть Божья кара. Я надеюсь, ты общаешься, видишься с ней. Она же тебя боготворила.
