Как у арабского царя, который каждый день ждал новой сказки Шахерезады, у нее единственным развлечением было слушать необычайную и живую историю жизни Туркийе. Девочку продали в детстве и разлучили с любимым младшим братом, которого она все еще пыталась найти. Когда она вошла в брачный возраст, ее снова продали и увезли на переполненном корабле, кишащем болезнями. Пассажиры умирали один за другим. Матросы выносили умершего на палубу, пинали как следует, удостоверяясь в его смерти, потом бросали за борт. Гертруда взяла фотоаппарат и сделала несколько снимков разговаривающей Туркийе. Оказавшись в Мекке, рассказывала она дальше, играя рубинами, она вышла замуж за молодого перса, которого потом полюбила, но очень скоро снова была похищена, на этот раз агентом эмира рашидидов, и ее увезли, несмотря на ее крики, а молодой муж бежал следом с воем. Сперва Туркийе на Мухаммада и смотреть не хотела, но он был терпелив и ласков, и вскоре ей стало приятно делать его счастливым. Когда Мухаммад захотел жену помоложе, он по обычаю выдал Туркийе замуж за уважаемого человека. Но сейчас она вдова. Ее самое большое горе, сообщила она Гертруде со слезами, это что у нее не осталось живых детей. Из семи младенцев, рожденных ею, шестеро умерли сразу после рождения, а седьмой прожил год. «Туркийе говорит, что здешние жители ставят женщин не выше собак и обращаются с ними соответственно», – писала Гертруда.
Время от времени заходили ее люди и передавали базарные слухи. Весь город ждет вестей об исходе последнего набега эмира. Делать, кроме разговора, было нечего, а сплетнями Гертруда никогда особо не увлекалась. Она не могла придумать никакой работы своим невольницам, так что они сидели на подушках, жуя кончики кос, и пересказывали домашние драмы, пока она не потеряла терпение и не отослала их совсем. У нее было несколько мигреней, к тому же доставлял неудобство теплый ветер, гулявший во дворе и поднимавший песчаные вихри. Спала Гертруда беспокойно. «Ветер, пыль, слабые дожди… ночью тихо кричат маленькие совы».
В растущем нетерпении она послала Ибрагиму письмо по поводу своего аккредитива, но ответ разрушил ее надежды. Он в момент получения ее письма был с Фатимой, тугой на уплату бабкой эмира, и в ответе было сказано, что им ничего про эту сделку не известно. «Ясно, что они не отдадут», – писала она с горечью. В любом случае не отдадут ее денег до прибытия эмира, а кто знает, когда это будет? Ей что, ждать здесь бесконечно? Гертруда всеми доступными способами пыталась установить контакт с Фатимой, но, не имея возможности найти полезных посредников, ответа не получила. В странном и старинном обществе этого города на краю света нужно ли было трактовать молчание как личное пренебрежение к ней? Когда люди Ибрагима вернули ее подарки, она еще больше встревожилась. Это оскорбление или, как объяснили ее люди, утонченная любезность?
Гертруда делала что могла. Пересчитала оставшиеся деньги, послала за оставшимися верблюдами, продала их столько, сколько могла себе позволить. Выход из Хаиля планировался с намного меньшим караваном. Она рассчитала всех людей, которых наняла в Дамаске. Они уйдут, когда появятся попутные караваны, и оставят ее с командой из трех человек: Фаттух, Али – проводник из Хамада, и Феллах. Ей предстояло пройти дальней стороной укрепленного Нефуда, и тревожила мысль о том, как же обойтись с таким малым караваном. «У меня осталось всего 40 фунтов, этого хватит, если Ибрагим нас отпустит. Сегодня вечером должна состояться встреча с ним. Беспокойный день».
И оставался только один луч надежды – Али. Его дядья, в настоящий момент гости в Хаиле, были шейхами из племени аназех. Рашидидам они нужны были как союзники: с их помощью рашидиды собирались захватить город Джоф, куда направлялся эмир. Эти дядья, как сказал Али Гертруде, уже торгуются по ее поводу и резко возражают против отношения, проявленного Ибрагимом к ее аккредитиву. Между собой они, добавил Али, называют Фатиму келбех – сука.
Наконец настала ночь, и снова на той же кобыле Гертруда поехала на решающую встречу с Ибрагимом. На улице поднимался горячий ветер. Пыльный песок вертелся во дворе, песчинки жалили лицо. Гертруду провели в комнату поменьше прежней, и там она некоторое время ожидала появления Ибрагима. Она принесла с собой те же подарки и, как только поздоровалась с ним, сразу же попросила оставить их у себя. И снова подняла вопрос денег, на этот раз не став ходить вокруг да около. Она больше не останется в Хаиле, заявила Гертруда. Удержание ее денег причиняет ей огромное неудобство, и она вынуждена просить, чтобы ей дали рафика для следующего этапа путешествия. Ибрагим ответил вежливо: он улыбнулся и заверил, что готов предоставить ей рафика, но при этом не смотрел ей в глаза, и сомнения Гертруды не были развеяны. В дневнике для Дика она написала в ту ночь, что впервые оказалась близка к тому, чтобы признать в себе страх, и, убежденная атеистка, закончила письмо молитвой о спасении:
