Дэни Лю: Эй, лузер, когда домой? У меня на тебя зуб.
Рори Хоскинс: Рид, где ты, черт возьми?
Я пролистал сообщения и бросил телефон в палатку. Салли, лежавшая на надувном матрасе, подняла голову и посмотрела на меня.
– Пойдешь?
Она уронила голову обратно.
– Нет? Ну, как хочешь.
Я застегнул молнию на палатке и вернулся к костру.
С тех пор как Джемма хлопнула дверью, прошло семь дней, и шесть из них я был в походе. Погода явно тому не благоприятствовала: была стылой, дождливой, тоскливой – в такие промозглые дни холод пробирает до костей и начинает казаться, что уже никогда не согреешься. Зато площадка для кемпинга и пляжи находились в полном моем распоряжении. Я мог всласть хандрить, бросать камни в океан и ненавидеть себя.
Уистлер казался сном – одним из тех, что видишь, когда свалился с температурой. Я столько раз листал телефон, просматривая наши с Джеммой фотографии на фоне озера, желая убедиться, что это произошло на самом деле. Воспоминания, точно электрические разряды, вспыхивали в памяти. Вот я смотрю ее выступление, после выступления сразу целую, и ее глаза сияют, она задыхается от волнения. Вот мы с ней болтаем и смеемся в баре. А вот я чувствую, как ее тело напрягается под моим, и она откидывает голову назад. Я прикасаюсь к ее влажной коже в душе. Вот мы со стаканчиками кофе гуляем вокруг озера, разговариваем, и мне так комфортно, как будто рядом – другая частичка меня. А в итоге все закончилось этим. Я знал, что так произойдет.
Я ткнул палкой в костер и принялся смотреть, как она горит. Меня ждали в «Капитолии», но возвращение в театр было отравлено воспоминаниями о ней. С таким же успехом можно наведываться в склеп. Следовало выкинуть ее из головы.
И в этом должен был помочь поход. Обычно лес поглощал проблемы и заботы, на душе становилось легче, я чувствовал себя счастливее и с большей уверенностью смотрел в будущее. Однако в этот раз все стало только хуже. Свинцовая тяжесть давила на грудь, и никакие прогулки и пробежки по лесу, бдения у костра и выпитые бутылки виски не помогали.
Пусть столетние деревья хранят воспоминания о том, как она в золотом платье проснулась в моей спальне наутро после комеди-шоу, а потом с печальным выражением на лице призналась, что скучает по отцу. Пусть океан спрячет в своих глубинах мысли о том, как мы решили стать друзьями и сидели в моей квартире после Дня благодарения – разговаривали, ели оливки, хумус и морковку, а потом все это испортили самым лучшим в моей жизни поцелуем. Пусть в костре сгорят дотла чувства комфорта, удовлетворенности и целостности, которые я испытал, когда мы ездили за мебелью и мне казалось, что мы покупаем обстановку для нашего общего дома. Нужно было избавиться от всего этого, и прямо сейчас.
Ведь потом на душе должно полегчать, разве нет? Когда ушла Кэди, облегчение пришло сразу же. «Наконец-то все закончилось», – подумал я в тот момент. А до тех пор не осознавал, насколько был несчастен.
Но теперь лучше не становилось – только хуже. С каждым днем синяк разрастался, распухал все больше, багровел все ярче. С каждым днем я лишь сильнее ненавидел себя за то, что игнорировал предупреждения и все глубже погружался в сверкающую сферу по имени Джемма. А потом было уже слишком поздно. Я стал Рори. А ведь когда-то спрашивал себя, как она – снова и снова на протяжении многих лет – могла так поступать.
Я тосковал по Джемме. Я так отчаянно тосковал по ней. Я пытался давить в себе эту тоску, но ничего не получалось. Стоило бежать, когда был шанс. Умный человек убежал бы, но я не был умным человеком.
В животе заурчало, и я принялся есть прямо из банки.
– Ненавижу равиоли, – пробормотал я про себя.
Меня тошнило от этой погоды, этой еды и одиночества, но находиться рядом с другими людьми я не мог и уж точно не годился для управления театром – тем самым, где полюбил женщину, которая использовала меня в качестве мишени для стендовой стрельбы.
Полупустая банка полетела в пылающий костер. Этикетка, дымясь и скручиваясь, сгорела в огне.
Той ночью, забравшись в палатку и затащив Салли в спальный мешок, чтобы нам обоим было тепло, я понял: нужно возвращаться. Пусть я не готов, но оставаться здесь, в холоде, ничуть не лучше.
– Что за прикол с пультами? – спросила я у публики в «Индиго».
Публика ждала. Я откашлялась.
– Вам не кажется, что кнопок многовато?
Не ждите, что публика согласится с вами. Забудьте просительный тон. Не спрашивайте, а утверждайте.
«Индиго» снова открылся. Это был все тот же старый «Индиго», но ему сделали подтяжку лица: избавились от пятен на потолке, поменяли полы. Сцена теперь освещалась лучше, а барная стойка блестела свежим лаком. Все выглядело замечательно. Риду бы понравилось, если бы он снова заглянул сюда.
Желудок скрутило.
